Петр ДЕЙНИЧЕНКО

XXI век: история не кончается.
   Часть первая. Будущее, которое никогда не наступит

[Все книги] [Главная] [Новости] [Вокруг текстов: блог]
1.Будущее, которое никогда не наступит
Пространство выбора
Почему ошибаются пророки
Теория, мелочи и случайности
Мир циклов
Принцип поколений
Существует ли прогресс?
Дом с прозрачными стенами
Апокалипсис – сегодня!
На пороге

2.Тупики и пропасти
Когда погода портится
Тепло или холод
Парниковый эффект
Земля становится меньше
"Человеческий фактор"
"Русский крест": пионеры депопуляции
Когда кончаются запасы
Царь-голод
Век болезней и старости?
Возвращение чумы
Живите долго!
Судьба безумных идей
Неведомые технологии
Зачем машине мыслить?
Живые машины
Пришейте мне новые уши...
Боги и демоны
Искусственные миры
Выжить на краю бездны
Цена спасения
После Бога

3.Сколько полюсов у мира?
Разделенное человечество
Интересы и идеалы
Конец стабильности и "век капитализма"
Виртуальная политика
Подъем или спад?
Свет с Востока или "желтая опасность"?
Учить ли китайский?
Усталые тигры
Закат Запада
Прощание с Европой
Америка – латинская?
Горячие точки
Беспокойный век
Неустойчивая Европа
Исламский фактор
Пылающий континент
Заледенелый конфликт
Бесконечная война
Время боевиков
Битвы за мировое господство
Чем воевать?
Война как шоу и игра
Мишура повседневности
Мир—город
Иероглифы мысли
Этот ненужный космос
Оторваться от Земли
Пыльные тропинки

Вероятное и невероятное
Немного мужества и удачи
Будущее – это кошмар
"Все просто замечательно!"
"Кое-как справляемся..."
Приложение
Вехи грядущего века

Заключение





Rambler's Top100

Апокалипсис – сегодня!

Прошлое обманывает нас не меньше, чем будущее. Сейчас рубеж XIX и XX веков многим кажется эпохой стабильности. Тем самым «золотым веком» и «мирным временем». Поэтому возникает впечатление, что и XX век виделся оттуда в розовом свете. Это ощущение подвело даже такого искушенного человека, как Збигнев Бжезинский (Zbignew Brzezinski), который говорит, что сто лет назад «ведущие мировые державы наслаждались относительно долгим (с 1871 г.) миром... 1 января 1900 г. в мировых столицах царил оптимизм. Мировое устройство казалось стабильным, а существующие империи – все более просвещенными и безопасными... Лондон, Париж, Берлин, Вена и Санкт-Петербург уже пользовались плодами промышленной революции... Процветали искусства, архитектура и литература [...] Трагедия XX века оказалась в большой степени неожиданной. Ни один из прогнозов, делавшихся 1 января 1900 года, даже в малой степени не предполагал будущих массовых убийств и войн».1 Одним словом, казалось, что человечество ждет подлинный век разума.

На деле все было несколько иначе. XX век начался под грохот канонады и пыль солдатских сапог. Эпиграфом ему стали «Казарменные баллады» Киплинга и его пророческий «Марш хищных птиц» с мрачным рефреном: «и солдаты не придут с передовой...» (В оригинале: «An' you'll never see your soldiers any more!»)

Британия уже год как увязла в войне в Южной Африке – военным сводкам отведена едва ли не половина лондонской «Таймс» того времени. Славы британцы не стяжали, зато придумали концентрационные лагеря. В конце 1900 г. американские войска присоединились к соединенным европейским и японским силам, чтобы подавить в Китае так называемое «боксерское восстание». Для защиты православных и обеспечения безопасности стратегически важной Китайско-Восточной железной дороги русские войска вторглись в Маньчжурию, истребив несколько тысяч китайских солдат и множество мирных жителей. (Надо сказать, китайцы об этот отнюдь не забыли) В Англии бестселлером, выдержавшим несколько изданий, стала фантастическая книга Уильяма ЛеКуэкса (LeQueux) «Великая война в Англии в 1897 г.», а социалист Герберт Уэллс в «Предсказаниях о судьбах человечества в XX столетии» писал буквально следующее: «Государство, которое не объединит своего боевого строя включением в него всех способных людей и пригодных материальных ценностей ..., окажется в явно невыгодном положении по сравнению с государством, которое ... сплотится в цельный боевой организм, надлежащим образом объединив все общественные элементы. Мне думается, что в этой идеальной войне значительно сузятся права мирных жителей... В воображаемом государстве XX столетия, которое начнет слагаться прежде всего в интересах наилучшей военной организации, стремление обособить граждан от воюющего государства будет отброшено в сторону».2

Говорить после этого о «мирном времени» кажется смешным. XX век родился в надежде на всесокрушающую силу и в предчувствии массового жертвоприношения. Это предчувствие кошмара сквозит и в горьковском «Пусть сильнее грянет буря!», и в жутковатом определении Владимира Эрна, что для христиан «будущее – не мирный культурный процесс постепенного нарастания всяких ценностей, а катастрофическая картина взрывов, наконец, последний взрыв, последнее напряжение – и тогда конец этому миру, начало Нового, Вечного, Абсолютного Царства Божия». В 1907 году он пишет: «Истинными и существенными толчками вперед были те величайшие грозы и революции духа, те взрывы энтузиазма и веры, когда эмпирическое и посюстороннее, бушуя, вздымалось столь высоко, что достигало высот ноуменального, потустороннего мира и, заражаясь его энергией, переворачивало в нашем мире все вверх дном».3

Вряд ли человечество когда-нибудь объяснит трагедию XX века – как не объяснило оно ни одну из трагедий прошлых веков. Однако сегодня можно попытаться увидеть ее причины.

Збигнев Бжезинский, например, полагает, что в конце XIX и особенно в начале XX столетия человечество, в особенности в Европе, оказалось зачаровано «метамифами», величественными трансцендентальными вымыслами, обретавшими широкую поддержку среди все более образованных и политически активных народных масс.

«Величественный и неясный вымысел следует понимать как иррациональный сплав религиозных надежд на спасение, националистического чувства превосходства над «чужаками» и утопических социальных учений, упрощенных до уровня популистских лозунгов». Метамиф можно было использовать как средство, позволявшее возбуждать энергию народных масс и направлять ее в нужное русло.

Нет сомнения, что под метамифом Бжезинский понимает прежде всего коммунизм и фашизм, но под это понятие легко подверстать и любую «национальную идею», и даже демократию или «экологизм», если только исключить из определения слова о национализме. В метамифе важно не содержание, но почва, на которой прорастают его семена. И почвой этой стали в меру грамотные и политически активные народные массы, подвергаемые воздействию умелой пропаганды, тот самый «массовый человек», впервые явившийся на сцену истории в XX столетии. «Безмолвствующее большинство», о молчании которого так сокрушались историки, явилось на сцену и заговорило – и первые слова его были ужасны.

Между тем, это «восстание масс» стало следствием прихода нового поколения – того, что было вызвано к жизни техникой, требовавшей от людей грамотности, но не понимания, разделением труда, упрощавшим трудовые операции до предела, но требовавшим труда совместного, плечом к плечу – людей, чувствовавших себя и служителями, и творцами машин. Убедить их в том, что они – лишь детали, «винтики» другой, социальной машины, было совсем нетрудно. Когда мир попытались перекроить по этой новой «машинной» мерке, мир рухнул. Катастрофа, которую все так долго ждали, свершилась...



...Сто лет назад в ожидании бури и большой войны выросло целое поколение – и было брошено в мировую войну в августе 1914. В первые ее сражения люди шли с сознанием собственной правоты – иначе не была бы возможна последовавшая мясорубка. Поначалу казалось, что это и есть то последнее, решающее испытание, но вскоре оказалось, что войны и революции начала века были лишь первыми шквалами.

Люди склонны держаться за свои иллюзии, и нет сомнения, что у многих они оставались даже после Ипра и Соммы, где четыре месяца боев обошлись в более миллиона человеческих жизней, и в результате линию фронта протяженностью около 50 километров удалось продвинуть километров на десять. А в 1917 г. в Бельгии британские войска в течение трех месяцев положили в неудачных атаках на небольшом участке фронта более 400 тысяч своих солдат.

Иллюзии оставались даже и после Версаля – но теперь, накануне XXI века, они словно растворились в воздухе. Следующее тысячелетие мы встречаем без иллюзий и, пожалуй, даже без страха. Но не без опасений: какой такой подвох нам готовит история? Мы отягощены горьким опытом нашего века – ведь он позволил всего лишь трем поколениям увидеть едва ли не все мыслимые исторические сломы.

Все последнее столетие человечество жило с ощущением катастрофы. Масштабы ее затенены всякими приятностями быта, достижениями науки и растущими доходами на душу населения, но суть от этого не меняется. Многие – и не только экологи – убеждены, что человечество в последние сто лет в слепой гордыне следовало по пути планомерного уничтожения мира, совершая массовые убийства и разрушая среду обитания.

В этом чувстве нет ничего нового. Конец века всегда взывает о катастрофе. Каждый раз, как приходят девяностые годы, мир ждет самого худшего. Если не конца света, то уж всеобщего мора и войны. Мы – не исключение. Еще в 1892 г. обозреватель лондонского журнала «Спектейтор» писал: «Тот факт, что мы приближаемся к концу очередного столетия нашей эры, сильно влияет на народное воображение. Предполагается, что каким-то неясным образом нам станет лучше или хуже только из-за самого этого хронологического факта. Но еще больше мы были бы взволнованы не в конце девятнадцатого, а в конце двадцатого века. Даже сейчас мысль об Annus Mirabilis, Светлом Годе 2000, начинает поражать нас. Мы чувствуем, что если бы мы могли дожить до того времени и стать свидетелями этого события, нам явилось бы нечто грандиозное. Мы будто ожидаем, что нечто случится в Космосе, и мы прочтем эту великую дату, начертанную в небесах.»

«Говорить сегодня о пороге, водоразделе, решающей эпохе, кардинальном моменте истории, последнем отсчете, критическом переходе, эволюционном скачке, о человечестве на распутье – наводить блеск на потускневший облик Апокалипсиса... Из-за головокружения, что охватывает нас в конце века, мы и помыслить не можем ни о чем ином, как о величественных и полных трансформациях,»4 – иронизирует Хиллел Шварц (Hillel Shwartz) в обстоятельном обзоре культурной ситуации «конца века» за последнюю тысячу лет..

Отвечая на вопрос, чем, собственно, так завораживают нас цифры с двумя (и даже тремя!) нулями, Шварц написал целую книгу. Варианты ответов – потому что мы приложили к истории линейку столетий. Потому что ощущаем себя жителями своего времени. Наконец, потому что это единственное, что нас еще объединяет – помимо первобытного, таящегося в глубине души страха перед силами Хаоса, которые в новогоднюю ночь обретают силу. Что уж говорить о ночах, разделяющих века или тысячелетия – вот тут-то Хаос себя проявит в полную меру...

Сегодня мы шкурой чувствуем, что возможно все. Весь наш интерес к будущему сводится, в сущности, к вопросу – долго ли еще продолжится нынешняя довольно спокойная жизнь. Опыт Югославии показывает, что все может оборваться в один момент. История больше кажется не восхождением по пути бесконечного прогресса, но путем не то в пропасть, не то в «дурную бесконечность». Философы все чаще говорят о конце истории, и в каком-то смысле они правы: история, как ее понимали в минувшие два тысячелетия, больше не существует. Ее прочная осмысленная ткань разорвалась здесь и сейчас, на наших глазах – и в этом, как ни парадоксально это звучит, историческое значение нашего столетия.

"С двух концов XX век подорвал историю: сделав всю землю ее территорией, он лишил резона экспансию всемирного единства, а убийство из кровавого спутника этой экспансии превратил в абсурд, столь всеобще укорененный, что превозмочь его человеку дано (ежели вообще дано) лишь посредством нового безумия. ... Наш век до такой степени смешал и отождествил зло с абсолютом добра, что для устранения первого впору отказаться от второго...", -- пишет философ Михаил Гефтер.

Ему вторит Збигнев Бжезинский: "Взаимодействие между ускорением нашей истории, нашей все возрастающей способностью формировать облик мира, нашими быстро растущими материальными запросами и нашей двойной моралью порождает беспрецедентно быстрые неконтролируемые перемены. Мы все мчимся в будущее, но формирует это будущее не наша воля, но сам шаг перемен".5

По подсчетам Бжезинского,6 в результате преобладавшей в XX веке "политики организованного безумия", в войнах XX века было убито около 35 млн. молодых мужчин, в основном в возрасте 18 - 30 лет. "Это вызвало массовое биологическое истощение талантов, энергии и генетического потенциала в нескольких ведущих европейских странах", - отмечает американский политолог. К этому надо добавить около 65 миллионов погибших мирных жителей (только в японско-китайской войне 1930-х годов погибло около 15 млн. гражданских китайцев – в Европе об этом практически ничего неизвестно). Кроме войн, людей уничтожали и во имя политических доктрин. В гитлеровской Германии было уничтожено около 17 млн. человек, в сталинском СССР – не менее 25 млн. (не считая нескольких миллионов, погибших во время Гражданской войны), в маоистском Китае – около 30 млн., но не исключено, что много больше. Добавим к этому такие кровавые события, как, к примеру, геноцид армян в Турции и разделение Британской Индии на Индию и Пакистан, многочисленные "малые" и "революционные" войны, жертвы которых исчислялись сотнями тысяч, а порой и миллионами, и получим итоговую цифру – около 175 миллионов человек. Заметьте, что в это число входят только люди, убитые в ходе боевых действий или в соответствии с политическими решениями, но не умершие от голода и болезней – кроме тех, что погибли в концлагерях. (Далее мы остановимся подробнее на долгосрочных последствиях этой бойни).

Масштаб этих, безусловно, неточных и давно ставших предметом политических спекуляций, цифр поражает. Хуже всего, что если они и нуждаются в поправках, то в сторону увеличения. И к ним нужно добавить еще более миллиона человек, погибших с тех пор, как Бжезинский написал свою книгу – жертвы конфликтов 1990-х годов (только в Руанде в 1994 г. было убито более 800 тысяч, в Сьерра-Леоне – около полумиллиона человек).

Как после этого не жить в ожидании катастрофы? И нам их предлагают в неограниченном количестве. Из уже упомянутых «Семи сценариев будущего» – три катастрофических.

Типичный пример очень страшного прогноза находим в книге Рональда Хиггинса "Седьмой враг" (Ronald Higgins, "The Seventh Enemy"), опубликованной в 1978 г. «Седьмой враг» – это инертность нашего мышления, нежелание смотреть в лицо опасности (остальные шесть – различные составляющие глобального кризиса цивилизации). Так вот, на ближайшие 25 лет (до начала XXI века) дипломат и социолог Хиггинс предрекал человечеству самые кошмарные перспективы:
1985 – взрыв атомной электростанции (правда, не в Чернобыле, а в Калифорнии);
1987 – великий неурожай в Европе, Южной Азии и Центральной Азии и последовавший за ним голод;
1987 – террор и военная диктатура в Индии...
А еще – террористы, взрывающие ядерные устройства в городах промышленно развитых стран (в том числе и в советских), локальные ядерные и безъядерные конфликты, безработица, беспорядки и голод в странах Севера, войны в Западной Европе и Северной Америке, ядерный конфликт между Севером и Югом при обострении отношений между Западом и Востоком... Последние из демократий идут к тоталитаризму, а весь мир – к тотальной ядерной войне всех против всех...

Скажете, не сбылось? Конечно, не сбылось. Но разве не угадывается в этой картине нынешний «глобальный беспорядок»? Просто мы уже устали бояться и сделались равнодушными. Каждый день нам показывают телевизору войну, которая идет на нашей (а хотя бы и не на нашей) территории. Всем – кроме, может быть, участников боевых действий и их близких – наплевать. Каждый день показывают какую-нибудь катастрофу – наплевать. В Москве в октябре 1993 г. толпы людей пришли на Новый Арбат и Кутузовский проспект, чтобы «войнушку посмотреть». Им даже не пришло в голову, что пули – настоящие. Осенью 1999 точно так же ходили смотреть на руины взорванных в Москве зданий, а спустя несколько дней – как саперы взрывают то, что от них осталось. «Какое настроение у людей, собравшихся посмотреть на взрыв?» – спросил ведущий теленовостей корреспондента. – «Настроение, пожалуй, приподнятое», – несколько смешавшись, отвечал корреспондент... (Год спустя корреспондент газеты USA Today писал о пожаре Останкинской башни: Пока от пожара тянулось облако дыма, тысячи людей устремились к подножию башни, где царила обстановка карнавала. Люди пили пиво и смеялись, а некоторые танцевали... В самом деле, в тот день в воздухе было нечто расслабляюще-карнавальное - я это тоже заметил. В последние годы я стал понимать Нерона. Гибель мира - всегда грандиозный спектакль.)

И в этом таится сегодня главная опасность. Это о ней Карл Ясперс писал: «Люди становятся равнодушными, но за этим равнодушием таится страх перед тем, куда идет человечество. Если думать о будущем, оно покажется неизбежным; мы отчетливо увидим свою гибель и гибель всего сущего.» Однако «содрогание перед страшным будущим, быть может, способно его предотвратить... Мы должны сохранить этот страх, который перейдет в активную борьбу с опасностью».7



НАЧАЛО
©Петр Дейниченко, 2000, 2003, 2009