СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]






Rambler's Top100

Лично ответственные…

Завенягина Е., Львов А. Завенягин. Личность и время. – М. : МИСИС, 2006. – 872 с. 1500 экз. (п) ISBN 5-87623-162-2

Сахаров А., Боннэр Е. Дневники. Тт. 1-3. – М.: Время, 2006. Т.1 – 944 с., Т.2 – 862 с., Т.3 – 544 с. (п) ISBN 5-9691-0034-X, ISBN 5-9691-0143-5 (т.1) ISBN 9691-0144-3 (т.2) ISBN 5-9691-0145-1 (т.3)

В судьбах этих людей преломилась судьба всего Советского Союза. Жизнь одного из них совпала со взлетом, другого – с падением социалистической державы. Более того, оба они лично способствовали и взлету СССР, и обстоятельствам, приведшим к краху коммунистической идеологии. И тот, и другой не вписывались ни в какие рамки. В течение нескольких лет они оба делали одно дело. Они были талантливы, невероятно работоспособны, убеждены в своей правоте, достигли славы и наград и оба оставили о себе большую память. Материальные свидетельства своего существования – на века. У них - неоднозначная репутация – одни их превозносят, другие – клянут. Эти двое – Андрей Сахаров и Авраамий Завенягин.

Передо мной две книги, проливающие новый свет на их сложные биографии. В том «Завенягин» вошли воспоминания дочери Завенягина и его подробная биография, написанная на основе прежде недоступных материалов. В приложении – уникальные документы из семейного архива и архива Минатома. «Дневники» Сахарова прежде никогда не публиковались и содержат сведения о его правозащитной деятельности, ссылке в Горьком и вхождении в политику при Горбачеве.

В Арзамасе-16 Сахаров и Завенягин даже встречались лично – но не опознали друг в друге равнозначные фигуры. Точнее, Завенягин видел в Сахарове всего лишь амбициозного молодого ученого, одного из многих. Не из-за разницы в возрасте – в начале советского ядерного проекта Завенягин пребывал уже почти на заоблачных административных высотах. Сахаров так пишет об этой встрече в своих «Воспоминаниях»:

«Он был еще из “орджоникидзевской команды”, кажется, одно время был начальником Магнитстроя, в 30-е годы попал под удар, но не был арестован, а послан в Норильск начальником строящегося комбината. Известно, что это была за стройка, – руками заключенных среди тундры, на голом месте, в условиях вечной мерзлоты, пурги, большую часть года – полярной ночи. Бежать оттуда было почти невозможно – самые отчаянные уголовники иногда пытались бежать вдвоем, взяв с собой “фраера”, чтобы убить и съесть в пути (я не думаю, чтобы это было только страшными рассказами). Смертность там была лишь немногим ниже, чем на Колыме, температура в забоях лишь немногим выше, но тоже минусовая. После смерти Завенягина в 1956 году Норильскому комбинату присвоено его имя. Завенягин был жесткий, решительный, чрезвычайно инициативный начальник; он очень прислушивался к мнению ученых, понимая их роль в предприятии, старался и сам в чем-то разбираться, даже предлагал иногда технические решения, обычно вполне разумные. Несомненно, он был человек большого ума – и вполне сталинистских убеждений. У него были большие черные грустные азиатские глаза (в его крови было что-то татарское). После Норильска он всегда мерз и даже в теплом помещении сидел, накинув на плечи шубу. В его отношении к некоторым людям (потом – ко мне) появлялась неожиданная в человеке с такой биографией мягкость. Завенягин имел чин генерал-лейтенанта ГБ, за глаза его звали “Генлен” или “Аврамий”».

Завенягин жил – и оставлял за собой города и огромные заводы. Часто – на голом месте. К тому времени, как его подключили к атомному проекту, за его спиной уже были Днепродзержинск, Магнитогорск, Норильск… Он вытягивал безнадежные задания, которые, провали он их, стали бы поводом к тому, чтобы стереть его с лица земли. Во всяком случае, в 1938 году в Норильск он был направлен с добрым напутствием Молотова: «Мы решили вас не добивать. Проявите себя на новой работе». Новая работа – начальник строительства Норильского горно-металлургического комбината. Завенягин оставался в этой должности до 1941 года.

Этого ему до сих пор простить не могут. Да и Магнитка – не для всех славное звено в биографии: ведь и там на строительстве тысячи людей погибли. Накануне столетия Завенягина в прессу писали письма: «Очень скоро мы все под барабанный треск официально будем праздновать очень круглую дату одного очень выдающегося генерала. Власть имущих, затеявших этот праздник, не смущает, что генерал этот был заместителем Берии и начальником лагеря смерти. Завенягин был, наверное, самым талантливым организатором и руководителем в системе НКВД…» На самом деле Норильский лагерь в эти годы возглавляли другие люди: старший лейтенант госбезопасности Н.С. Цуринов (26.04.38 по 21.08.38) и майор госбезопасности В.С. Валик (с 15.09.38 по 01.39). И после Завенягина, в военные и послевоенные годы Норильлаг был так же ужасен, как до его назначения. Но властный и решительный Завенягин, вероятно, отложился в памяти как самый главный норильский начальник, из Авраамия Павловича молва превратила его в страшного чекиста «Павла Абрамовича», палача и садиста. Даже Солженицын, немало сил потративший на проверку фактов, поверил в эту легенду. Разумеется, Завенягин – не святой и человек своего времени, и работал он в системе ГУЛАГА. Только надо помнить, что его попрекали тем, что у него «не лагерь, а курорт для з/к», что он «перекармливает врагов, тратя громадные суммы денег для разной сволочи». Завенягин, начинавший стройку в Днепродзержинске в 1933 году, знал одну простую истину: если людей не кормить, они никогда ничего не построят. Ответ критикам был прост: «Несмотря на то, что ГУЛАГ с 1935 года три года вел стройку, пару лет назад на стройке не было ничего – голое место». Не было даже чертежей. Были только могильники с сотнями и сотнями трупов. После двух лет руководства Завенягина появились поселок, ряд горных предприятий, шахты, металлургический завод. Именно поэтому в Норильске Завенягина помнят и чтут как основателя города.

Добрую память оставил Завенягин и у атомщиков. А потому звездным для Завенягина и для Сахарова по праву стал миг, когда над горизонтом вспыхнул «ослепительный бело-желтый круг, в какие-то доли секунды он стал оранжевым, потом ярко-красным… все заволокли поднявшиеся клубы пыли, из которых стало подниматься огромное клубящееся серо-белое облако с багровыми огненными проблесками по всей его поверхности. Небо пересекли в нескольких направлениях линии ударных волн, из которых возникли молочно-белые поверхности, вытянувшиеся в конусы…» На расстоянии десятков километров от места взрыва первой советской термоядерной бомбы веяло жаром – как от раскаленной печи.

Здесь – точка схождения судеб, точка слома… Советский Союз уже не мог достичь большего даже завенягинскими методами, а молодежь, поколение Сахарова, уже захотела странного. Парадоксально, но отчасти способствовала этому победа в войне: в державе-победителе перестает работать психология осажденной крепости.

Завенягин умер в 1956 году, внезапно, не старым еще человеком. Может быть, понимал, что время его уходит – а за свои годы он сделал больше, чем может вместить одна жизнь.

По некой иронии судьбы одним из главных критиков и разрушителей той системы, адептом и строителем которой был Завенягин, стал академик Сахаров. Честно говоря, ни его обстоятельные «Воспоминания», ни только что опубликованный трехтомник «Дневников» не дают внятного ответа, что именно толкнуло ученого на этот путь. Должно быть, сама идея ограничения свободы, на которой держалась советская власть – потому что идея эта претит научному поиску. «Дневники» относятся к политическому «звездному часу» Сахарова – годам, когда он получил мировую известность как главный критик советской действительности и правозащитник. Теперь уже позабылось, что правозащитники тех лет требовали прежде всего соблюдения советских законов (и прежде всего Конституции) по отношению к критикам советской действительности и всякого рода инакомыслящим – потому что чаще всего эти «диссиденты» никаких законов не нарушали. Требовали соблюдения законов и по отношению к заключенным в местах лишения свободы – «Дневники» Сахарова полны мрачных лагерных историй и живых зарисовок быта советских лагерей. Именно поэтому реакция властей на собственно правозащитную деятельность подчас оказывалась совершенно неадекватной. По существу, в оппозиции партийной бюрократией и силовым структурам, отождествляввшими собственные интересы с интересами государства, так или иначе были все здравомыслящие люди. В итоге они просто отказали такому государству в доверии и жили своей, отдельной жизнью.

Более всего впечатляет, какие силы были брошены против Сахарова и нескольких человек из ближайшего его окружения – и как жалок был результат. Многие из тех, что помнят времена застоя, часто говорят, что никакого присутствия КГБ не замечали, говорили и делали, что хотели. Что ж – они правы. Всесилие КГБ в те годы – миф, ибо всесилие это может держаться лишь на всеобщем доносительстве. А «стучать», извините за низкую лексику, у нас со сталинских времен было «западло». Народ хохмил и помалкивал – и «органы» охватывал прогрессирующий паралич. Сахаров и другие диссиденты раз за разом выставляли карательные органы – да и советскую власть - в неприятном положении. Только было все это очень всерьез, и в столкновении с теряющей управление государственной машиной люди погибали. Но страх ушел – потому что страна, которую строил Завенягин, больше не была нашей страной. Слишком надоели нелепые ограничения, бесконечные «зоны» (у нас что только не называли этим словом), бессмысленные речи и продержавшаяся несколько десятилетий идея о том, что «питание – главный стимул к повышению производительности труда». Люди очень не любят, когда их плохо кормят, да еще говорят, что так им и надо. Люди еще больше не любят, когда их кормят насильно – идеями, убеждениями, чиновничьей мудростью и государственной любовью. Люди просто хотят делать дело – и ради дела готовы очень многим жертвовать. До поры.