СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]





Владимир Березин в СЛОВОСФЕРЕ:
  • Art nouveau:
    - о книге Льва Лурье
    Преступления в стиле модерн.

    - М.: Амфора, 2005
  • Вниз по реке Ч.
    - о книге Алексея Иванова
    Message: Чусовая.

    – СПб.: Азбука-классика, 2007.
  • Cтранная ересь ноосферного космизма
    - в книгах Валерия Дёмина об Андрее Белом и Льве Гумилёве
  • Русский космизм
  • Российские утопии
    - о книге Бориса Егорова "Российские утопии: Исторический путеводитель" (С.-Петербург: Искусство-СПБ, 2007.) в ЖЖ-сообществе kritik.ru.
    В рецензии, в частности, дана выжимка из мечтаний Циолковского по книгам «Горе и Гений» (1916), «Идеальный строй жизни» (1917), «Будущее Земли и человечества» (1928):
    • Люди должны жить в десятиэтажных дворцах-фаланстерах. В каждой – 1000 человек. При каждой коммуне – крытые дворы-сады, на каждого человека полагается по комнате в 12 кв метров, с высотой поллков 3 метра.
    • Фаланстеры не одинаковы. В каждом живут люди одного из четырех классов. Люди делятся на классы по уровню умственных и нрастсвенных качеств. Низший, первй класс – обычные люди, второй – более способные, третий – таланты, четвертый – гении.
    • Рождаемость в первом и втором классах ограничивается. Браки между классами запрещены. В самом редком и исключительном случае может быть позволено женщине 2-го класса выйти замуж за мужчину 1 класса, возможен также (при особых обстоятельствах) брак между представителями 3 и 4 класса. Но иные браки запрещены.
    • Унификация мировой культуры. Создан всемирный алфавит на основе латыни и общий язык на основе английского или французского.
    • Полное уничтожение вредных животных и растений.
    • Все вегетарианцы. Нельзя убивать, есть и мучить животных, потому что после смерти мы можем «возникнуть в их форме и нас будут убивать и бить кнутом». Животных совсем не должно быть, чтобы не было их мучений. Тогда умерший человек не рискует принять их форму. Извести животный мир надо постепенно лишая его возможности иметь потомство.

  • Rambler's Top100
    Владимир Березин

    Мыслящий атом – made in Kaluga

    Дёмин Валерий. Циолковский. - М.: Молодая гвардия, 2005. - 323 с. (Жизнь замечательных людей) (п) 5000 экз. ISBN 5-235-02724-8

    Между Кампанеллой и Кастанедой

    Начинается эта книга совершенно замечательно: «В мои годы умирают, и я боюсь, что вы уйдёте из этой жизни с горестью в сердце, не узнав от меня (из чистого источника знания), что вас ожидает непрерывная радость».

    Это философские труды боровского учителя, что был глух из-за перенесённой в детстве скарлатины, воззрения калужского затворника. Тут аналогия с кремлёвским мечтателем, что тоже чередовал метафизические проекты с суетливой работой в мастерской – разнятся только размеры мастерских, а отчаянная, нечеловеческая уверенность в собственной правоте схожа.

    Мы как-то воспринимаем Циолковского как философа на основании знаменитых строчек о колыбели, учёного – по проектам цельнометаллического дирижабля.

    Это был мифический человек мифического времени. Недаром это время отблагодарило его, вручив орден Трудового Красного знамени. Он переписывался со Сталиным. Труды его фантастичны, и при этом они абсолютно укоренены во времени – говорит ли Циолковский о теории реактивного движения, пишет ли о придуманной им «птицеподобной машине», указывает на особую траекторию спуска космического корабля с орбиты (по которой, кстати, и возвращались с орбиты спускаемые аппараты до постройки «Шаттлов»).

    Всё было изобретено до него, и всё потом будет открыто наново.

    Казалось бы, философия трудового знаменосца советской космологии должна быть материалистической.

    Ан нет. На рисунках из книги Циолковского «На Луне» (М.-Л., 1934), что была написана в 1887, а впервые напечатана в 1892, и для этого издания просмотрена Я. И. Перельманом «со стороны соответствия современному состоянию наших знаний о Луне». Согласно этим представлениям, герои шастают по Луне будто Холмс с Ватсоном вокруг Рейхенбахского водопада – с альпенштоками и рюкзачками…

    Часто говорят, что Циолковский был последователем Фёдорова. Что-то от философии общего дела есть в его статьях, но калужский мечтатель сам себе голова. Его пассажи имеют мало общего с научной системой познания – в них кипит смесь веры и мистики. Точь-в-точь как Якоб Бёме, оторвавшись от механического рукоделия он глядит в небо, но вместо Богородицы ему являются загадочные надписи о лучах и смыслах сущего.

    Да что там лучи…

    А мыслящих атомов не хотите? А? Мыслящие атомы, это круче, чем светящиеся коконы Кастанеды.

    Атом Циолковского, следуя теории монизма жив и осмысленен. «…Входя в атмосферу или почву планет, он порой поступает в состав мозга высших существ. Тогда он живёт их жизнью и чувствует радость сознательного и безоблачного бытия». Эти атомы живут, вибрируют, чувствуют…

    Но есть и ещё одна особенность космической философии Циолковского – это его утопические конструкции. Жизнь не только лезет из земной колыбели, как тесто из квашни, она обустраивается рационально на космических островах новой Утопии.

    Причём все устроители будущего человечества и летописцы идеальных обществ особенно трепетно регламентируют брак. В знаменитом Civitas Solis Кампанеллы есть фрагмент, напоминающий учебник по коневодству, пособие по практической евгенике, называющийся очень интересно - «О деторождении и воспитании родителей».

    Именно родителей, а не детей.

    У Кампанеллы разрешение на зачатие исходит от главного начальника деторождения — опытного врача, подчинённого правителю Любви.

    А Циолковский писал примерно так: «Целомудрие сохраняется так же тщательно, как и жизнь. Но молодые люди обоего пола сближаются без всякого препятствия и по взаимному согласию предполагают брак. Общество брак этот обсуждает. Председатель же его разрешает с правом произведения потомства более или менее многочисленного. Иногда утверждают брак, но не утверждают деторождение, если боятся плохого в каком-либо отношении потомства. Так же по согласию разводятся, но и развод утверждается председателем». И заключал: «Произвести несчастного – значит сделать величайшее зло невинной душе, равное примерно убийству или ещё хуже. Так пускай же его не будет. Пусть общество, не препятствуя бракам, решительно воспротивится неудачному деторождению».

    Подобно раблезианским описаниям Телемской обители, Циолковский настаивает: «Жизнь должна быть очень тесной, вернее – близкой, доступной для наблюдения, открытой. Она должна протекать в одном большом здании, что по математическим соображениям весьма выгодно в материальном отношении». И тут же он прилежно, по минутам, начинает расписывать один день из жизни идеального человека: «Я – неженатый молодой человек. Сплю в общей холостяцкой».

    Считается, что утописты прошлого были первыми фантастами. В обойму фантастики тексты Циолковского – и научно-популярные, и социологические вщёлкиваются без особых усилий.

    Но тонкие брошюры Циолковского, рассылавшиеся им будто подмётные письма, вдруг стали чрезвычайно популярны. Утвердившаяся в России после 1917 года метафизическая власть признала в калужском затворнике своего, и начала насаждать его как картошку при Екатерине.

    Предварительно из посевного материала были вырезаны глазки пресловутого монизма.

    И Циолковский, сам того не ведая, стал основоположником советской космической фантастики. В десятках романов – от ефремовской «Туманности Андромеды» до «Страны багровых туч» Стругацких чувствуется его эстетика.

    Великий советский андроид

    I

    Не удивительно, что биография Циолковского начала превращаться в агиографию. Реальный Константин Эдуардович жизнеописателей интерсовал лишь в той мере, в какой отвечал их чаяниям — а чаяния эти порой причудливы до невозможности. Во всяком случае, преодоление уз земного тяготения явно виделось многим как акт почти мистический. И пусть Циолковский давно уже исполняет должность иконы советской космонавтики — с того времени, когда Гагарин говорил: «Поехали», Леонов выходил в открытый космос и счастье людей было неподдельным: его биография, вышедшая в статусной серии «ЖЗЛ» — не только, и даже не сколько история автора «Промышленного освоения Космоса», сколько рассказ о философе и утописте. В приложениях даны краткая биография знаменитого калужанина, записанная А.Л. Чижевским, афоризмы и даже сказка, рассказанная самим Циолковским внуку Алёше.

    Судьба Циолковского чем-то напоминает судьбу Чернышевского – только не хрестоматийного портрета, а персонажа внутренней книги романа Набокова «Дар». Там набоковский Годунов-Чардыенцев читает в рецензии на свою книгу о Чернышевском: «Он начал с того, что привёл картину бегства во время нашествия или землетрясения, когда спасающиеся уносят с собой всё, что успевают схватить, причем непременно кто-нибудь тащит с собой большой, в раме, портрет давно забытого родственника. Вот таким портретом является для русской интеллигенции и образ Чернышевского, который был стихийно, но случайно унесен в эмиграцию, вместе с другими, более нужными вещами». Дальше рецензент объяснял крики и безумства вокруг книги тем, что «кто-то вдруг взял и отнял портрет».

    И уже ускользают тонкие материи, забавные ассоциации и совсем не забавные сближения, такие, как связь Циолковского с праздниками, какими стали в мололдой советской стране даже похороны. Станислав Куняев вспоминал:

    «Однажды я гостил летом в Калуге у матушки, возвращался с рыбалки — обросший щетиной, в резиновых сапогах, в телогрейке, и вдруг увидел возле нашего дома странную пеструю толпу, какие-то фанерные декорации, грузовик, на котором стояла киноаппаратура... Шла съемка фильма о Циолковском, в котором, естественно, главную роль играл Женя Евтушенко. В парике, с бородой, в длиннополой шляпе и в плаще, он изображал человека, похороны которого я смутно помнил. А может быть, это была годовщина его смерти, году в 1936-м... Калужане толпами шли в Загородный Сад, в осеннем небе над крутым откосом, сбегавшим к черному бору, кружил тупоносый дирижабль, из которого, как разноцветные куклы, высыпались парашютисты»...

    Биограф Циолковского писал в своей книге об этих похоронах:

    «Десятки венков. Десятки тысяч провожающих. Самолеты над городским парком, где нашел себе последнее пристанище прах ученого. Трепещущие листовки, рассыпающиеся из-под облаков над свежим могильным холмом, ружейный салют... Его хоронили, как полководца, как командира еще не сформировавшейся армии — армии грядущих победителей космоса...

    Но скажешь о Циолковском, что он – мистик и фёдоровец, откуда ни возьмись появится обиженный. Скажешь, что Циолковского нельзя считать автором формулы реактивного движения – и вовсе будут ругаться. А критики калужского гения раз за разом достают козырей из рукава, доказывая, что и формула, и многоступенчатая ракета не при чём, и то было, и это…

    II

    Интересно, что происходит с образом-иконой Циолковского нынче – и в этом книга Дёмина оказывается большим подспорьем.

    У Циолковского было четыре агрегатных состояния. Одно состоялось и длилось при царизме — время аскетичных занятий науками и философствований в духе Бёме, когда, оторвав глаза от верстака, он видел в небе знамения. Следующее наступило в первые послереволюционные годы - когда Земля соскочила со своей оси, и от Солнца оторвался кусок. Тогда всё стало можно, и всякое «не может быть» сбывалось на каждом шагу.

    В своё третье состояние Циолковский пришёл после смерти - когда страна искала исторической основы космическим полётам. Циолковский, и так-то удивительно хорошо вписывавшийся в советскую науку, тут отказался как нельзя кстати. Что самое интересное, он действительно отец советской космонавтики - именно так.

    Но у Циолковского были заведомо лучшие стартовые условия, чем у давнего Кибальчича: советский орден, реклама во время компании по борьбе с космополитизмом - Россия родина слонов, первый самолёт сделал Жуковский, первый паровоз придумал Черепанов…И тут же реактивное движение Циолковского и проч., и проч.

    С этого разгона умные пропагандисты вырезали у Циолковского всего Космического бога, все мыслящие атомы и евгенику — и назначили Отцом русской космонавтики из лучших побуждений.

    Наконец, четвёртое состояние Циолковского явилось широкой публике уже в тот момент, когда последний советский космический челнок погиб под стенами своего ангара — точь-в-точь, как корабль аргонавтов.

    В этот момент вспомнили о Циолковском как о мистике. Потому что когда разрушена иерархическая система знания, наступает великий час мистиков. Кто написал уравнение: Мещерский или Циолковский — никому не интересно. Теософия и спиритизм, будто радостная весёлая пена, сопровождают подлинную демократию.

    Поэтому сейчас комментаторы просто возвращают Циолковского в его родную мистику.

    Беда в том, что для обычного человека, чуть-чуть прикоснувшегося к теме, Циолковский становится похож на крошку Цахеса. Но он не был самозванцем, хотя всё вокруг него повернулось так, что раз за разом ему приписывали странные заслуги. Ему, как промышленные области национальным республикам, передали уравнение Мещерского, закрыли глаза на все его кампанелловские безумства. Это был удивительный случай мистика, которого материалистическое государство (и почти метафизичекая власть) извлекает из небытия и ставит на пьедестал. В конце тридцатых, и в конце сороковых - когда выкосили многих материалистов-практиков, звезда Циолковского сияла по-прежнему. Но от упыря-Лысенко его отличала жизнь – жизнь бессребреника и монаха. Циолковский был настоящим наследником Фёдорова – и в нестяжательстве, и даже в том, что его похоронили среди живых, на большой городской площади.

    Только страшновато, когда харизматических чудаков начинают насаждать, будто картошку при Екатерине или позднего Маяковского. Когда в весёлые пляски вокруг науки вмешивается идеология. То есть, сначала одни издеваются над другими, сначала одиночек зажимают, и не дают им печататься. Но потом одиночки набирают силу, непризнанная академическая наука становится главной, везде растёт ветвистая пшеница, жизнь самозарождается в пробирках Лепешинской, и начинается то веселье, от которого появляются вакантные ставки и увеличивается количество пилёного леса в стране.

    Тут я снова начну цитировать биографию Циолковского, написанную Дёминым. Там, в частности, рассказывается:

    «Почему же металлический дирижабль Циолковского так и не взлетел в небо, а многолетние титанические усилия по реализации этой идеи ограничились испытаниями моделей? Причин здесь несколько. И несовершенство технологий (в частности, невозможность обеспечения высокотемпературной спайки металлических листов) и выдвижение на первый план авиационной (а затем и ракетной) техники, и трудности с эксплуатацией и наземным базированием огромных летательных аппаратов. Нельзя сбрасывать со счетов и козни недоброжелателей, обосновавшихся во всякого ро­да экспертных советах и профильных министерствах. Не ис­ключено также прямое вредительство — как со стороны вну­тренних, так и внешних врагов в лице разветвленных западных спецслужб и особенно германской разведки, о чем Чижевскому говорил сам Циолковский».

    Надо, правда, оговориться, что в книге Дёмина даётся много ссылок на воспоминания Чижевского – но без сносок и ссылок, оттого не всегда понятно – кто это пишет – Дёмин, Чижевский или сам Циолковский. Вот, например, текст страшного закона - говорится, что Циолковский с Чижевским придумали специальный закон об уголовной ответственности за травлю непризнанных гениев – откуда он?..

    Зато есть история про то, как Циолковский ругался с Жуковским. Это, вообще-то, круче, чем «Девушка и Смерть». Так вот про двух отцов – космонавтики и русской авиации в книге существует вполне анекдотическая история. В ходе неё Жуковский именуется отцом русской авиации исключительно в кавычках. По книге выходит, что Жуковский украл у Циолковского идею аэродинамической трубы, клал под сукно его статьи и даже подослал шпиона, чтобы выкрасть у Циолковского единственную свою же положительную рецензию на труд калужского гения.

    Потом Дёмин рассказывает, что Чижевский пришёл к Чаплыгину с какой-то работой Циолковского. Кажется, это была теория железнодорожного вагона на реактивной тяге. Чаплыгин поскучнел и отослал его. Чижевский объясняет это тем, что Чаплыгин дружил с Жуковским.

    Впрочем, такое впечатление, что Циолковского побаивались – вот, среди его изобретений было замечательное:

    «Нельзя ли применить центробежную силу к поднятию за атмосферу, в небесные пространства? Я придумал такую машину. Она состояла из закрытой камеры или ящика, в котором вибрировали кверху ногами два твёрдых эластичных маятника, с шарами в верхних вибрирующих концах. Они описывали дуги, и центробежная сила шаров должна была поднимать кабину и нести её в небесное пространство».
    Приди с таким к какому-нибудь профессору…

    III

    В цитируемой книге я нашёл следующий крик души, принадлежащий биографу:

    «А какие документы нужны для подтверждения факта гениальности? Справку из милиции? домоуправления? лечебного учреждения? Академии наук? Циолковского ведь при жизни даже за ученого не считали. Скрепя сердце говорили об изобретателе-самоучке и неисправимом чудаке — не более. Это о нем-то, которого уже спустя четверть века мировое научное сообщество признало ученым равным Ньютону или Ломоносову! Сказанное вполне относится и к Чижевскому».

    Возвращение Циолковского мистике свершается в конце этой биографической книги - потому что на десерт там рассказывается о ступенях космистского видения.

    Ступень Первая – «народный космизм: фольклор, былины и сказания». Ступень Вторая – «литературно-художественный космизм (Данте), Байрон (с мистерией «Каин»), Избяной космос Николая Клюева и Сергея Есенина и гуманизированный Иван Ефремов». Третья ступень – «философский космизм. Это И цзин, Анаксемандр, Эмпедокл, Анаксагор, Платон... Кант, Гегель, Шеллинг, …Бердяев, Флоренский». Четвёртая ступень – «научный космизм. Бекетов, Н. А. Морозов (тот самый предтеча Фоменко – В.Б.) Н. А. Козырев, Гумилёв, Лосев, Вернадский, Чижевский и хирург Пирогов». Пятая ступень «В своё время Н. Ф. Фёдоров (сам из рода князей Гагариных) вдохновил пылкого юношу Циолковского на космический подвиг, тот передал эстафету космического дерзания С.П.Королёву».

    Всё бы это было бы хорошо, если бы этот русский космизм не объявлял себя наукой.

    Если это свойство религии или убеждений, то нужно относиться к этим высказыванием с известной долей уважения. Но когда Валерий Дёмин, как бы поддерживая Циолковского начитает спорить с Теорией относительности, причём на уровне первого курса физического факультета – «теперь о пресловутом солнечном "зайчике" - сколько же десятилетий им морочат голову всему честному миру»! Сдаётся мне, что он нечётко различает угловую скорость и линейную. Но я бы не хотел вдаваться в дискуссии по этому поводу. Речь о другом – спрос на мистику и чудо сейчас велик. Дефицит понятности мира очевиден, а наука оторвалась от обывателя, и мало готова к простым объяснениям.

    Вот в этой щели между обывательским спросом и научной сложностью растёт ветвистая пшеница мистики. И что выбирать – дело твоё читатель. Выбирать тебе придётся не раз и не два – если тебе хочется науки, конечно.

    IV

    А так-то чудаки и провинциальные самородки очень интересны, да есть много интересного, как в лаборатории алхимика. Сплющенные дирижабли, похожие на сушёных рыб. Слуховые трубы, похожие на керосиновые воронки – вот она, картина: мистик с воронкой в ухе. Глухой учитель неизвестных учеников, огромная слуховая труба, вставленная в ухо, делавшая его похожим на первого советского андроида. Великого и знаменитого, замечу.

    В музее есть кабинет с лампой, которую можно было двигать по верёвке, протянутой из угла в угол комнаты – и мистик движется вслед за лампой и лампа движется вслед за мистиком. А уже перед музеем космонавтики имени Циолковского, стоит настоящая хрущёвская кузькина мать. Это огромная серая морковка - ракета, много лет грозившая всему миру. Смотрится она среди голов метеорологических подобий как хулиган-старшеклассник среди октябрят.

    Дело Циолковского было не бесплодным – это жюльверновское действо было частью времени, его стилем, кантом и опушкой воротника. Разработки Циолковского, как и чертежи Леонардо вкупе с картинами Бэкона – проявление человеческого интереса к чуду. Без них мир неполон.

    Печальна судьба адепта, делающего из Циолковского икону – она скучна. Его позиция уязвима и приготовлена к обидам. Причудливость судьбы калужского мечтателя будит споры и воображение – этим и хороша.

    Академик Борис Раушенбах, учёный, во вменяемости которого не было сомнений, писал следующее:
    «Сейчас вдруг возникла такая точка зрения, которую отстаивают некоторые ученые: Циолковский, мол, был в значительной мере дутой фигурой, то есть сделал-то много, но несущественно, его подняли на невероятную высоту в интересах советского государства и советской пропаганды, после чего он стал играть большую роль, а если говорить всерьез, то был пустым местом в науке…
    В какой-то мере, вероятно, Циолковского незаслуженно подняли так высоко. Он не великий ученый, он просто умный, интересный человек, много сделавший в направлении ракетной техники, но написавший и много сомнительных работ. Сложная фигура, но не нулевая, не пустое место».

    Так и порешим.

    V

    Впрочем, зря это я нагородил. Нужно было с самого начала процитировать одно место из этой книги. Вот тебе, дорогой читатель:

    «С теми же, кто воспринимает реальную действительность лишь в виде мозаики эмпирических фактов, говорить на тему творческой гениальности, её природы и ноосферных каналов связи с Космосом — вообще бесполезно. Да и нужно ли? Их еле слышимое шелестение быстро утихнет и ещё быстрей забудется, а шелуху псевдоаргументов сдует очистительный ветер времени. Гении же и титаны как стояли гранитными глыбами, так и останутся стоять, превратившись в вечные обелиски человеческой славы. Тем же, кто продолжает требовать каких-то документальных подтверждений и тщится бросить тень на гениев (и хотя бы так обозначиться в немеркнущем сиянии их славы), могу сказать: «Не сомневайтесь в гениальности великих — в их мир вам все равно не дано проникнуть и вам не понять его, как не понять сокровенных тайн Вселенной и закономерностей единения макрокосма и микрокосма. Не лейте грязь на гениев — к ним она не пристанет, а рикошетом вернется к вам. Не плюйте в святыню — попадете в самого себя. Шельмование гения не принесет ничего, кроме собственного бесчестия и презрения в глазах потомков». Сказанное относится к более-менее порядочным представителям ученого сословия, которым по своим объективным и субъективным задаткам не дано проникнуть в сферы высшего знания.
    Но есть еще более подлый тип пакостников и охальников в науке (и не только в ней). Так и хочется назвать их отбросами рода человеческого. Их внимания, естественно, не смог избежать и Циолковский. Им явно не дают покоя лавры Герострата: ниспровергая великих предшественников, они тем самым пытаются хоть как-то утвердить в глазах окружающих собственный авторитет (точнее — абсолютное отсутствие такового). В действительности все оказывается гораздо проще, и мы имеем дело с обыкновенным клиническим случаем: страдая комплексом неполноценности и осознавая собственную бездарность, таким интеллектуальным Геростратам не остается ничего другого, как только заниматься очернительством великих сынов человечества. Впрочем, о подобных интеллектуальных уродах, паразитирующих на теле научного сообщества, вообще не хочется говорить...».

    Каков стиль, а! Умри, Денис, умри! Лучше всё равно не скажешь.

    © Владимир Березин
    Сокращенная версия публиковалась в газете "Книжное обозрение"
    веб-версия: Петр Дейниченко