СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]


Александр Терехов. Каменный мост

"Большая книга" в СЛОВОСФЕРЕ

Рецензии на роман Александра Терехова "Каменный мост":

  • "Книга, в общем, о смерти, запах которой так ощутим на руинах бывшей страны"
    - Дмитрий Быков, "Что читать"
  • "Терехов со своим романом оказался на стороне мертвых. А мертвые живых ненавидят — и завидуют им"
    - Мартын Ганин, OpenSpace
  • "«Каменный мост», при всех своих странностях, — очень сильная книга"
    - Андрей Степанов, "Прочтение"
  • "У имперского проекта нет будущего, потому что его погубят сыновья и дочери, торопящиеся пожать плоды не ими одержанной победы".
    - Виктор Топоров, "Частный корреспондент"
  • Константин Уманский
  • Алексей Шахурин
    Сталинская эпоха в СЛОВОСФЕРЕ:
  • Павлюков А. Ежов. Биография. – М.: Захаров, 2007
  • Медведев Ж., Медведев Р. Неизвестный Сталин. - М.: Права человека, 2001.
  • Степанищева З. Неокончательная правда. – М.: Фонд Сергея Дубова, 2005.
  • Rambler's Top100

    Исчезающее прошлое

    Терехов А. Каменный мост. - М.:: АСТ: «Астрель», 2009. - 832 с. 5000 экз.

    ...совесть и душу наука не нашла,
    а русский народ не смог доказать их существование опытным путем.
    Александр Терехов

    Впечатляющая неудача. Однако в этой глыбе, бесформенной, цвета декабрьской слякоти на Кузнецком мосту (там, куда выходят зады мрачных лубянских зданий), виднеется все же нечто живое. Это живое - история про смерть. Рассказ о странном убийстве Нины Уманской в 1943 году. Ее застрелил одноклассник Володя Шахурин - да, прямо на Каменном мосту в Москве, напротив Дома на набережной, каковой обитатели-старожилы знают исключительно как "Дом Правительства". Застрелил - и тут же покончил с собой. Штука в том, что Уманская и Шахурин были не простыми школьниками, а нарокомвскими детьми. Константин Уманский - видный дипломат, Алексей Шахурин - нарком авиационной промышленности. Исторические фигуры, удостоенные места в энциклопедиях. И трагедия, случившаяся с их детьми - сущая правда. Краткое изложение этой истории читатель обнаружит на сайте Новодевичьего кладбища:

    Нина жила в знаменитом "Доме на набережной", училась в 9 классе школы для детей высшей номенклатуры. В той же школе, и тоже в 9 классе учился Володя Шахурин - сын наркома авиапромышленности А.Я. Шахурина. Между Володей и Ниной были романтические отношения. В мае 1943 г. отец Нины получил новое назначение - посланником в Мексике, должен был выехать в эту страну вместе с семьёй. Когда Нина рассказала об этом Володе, он воспринял новость как личную трагедию, несколько дней уговаривал её остаться, но, по всей видимости, это было просто невозможно. Накануне отъезда Уманских, он назначил Нине прощальную встречу на Большом каменном мосту. Вряд ли кто-то присутствовал при их разговоре, но можно предположить о чём шла речь и до какого напряжения дошла ситуация, если Володя выхватил пистолет, выстрелил сначала в любимую, а затем в себя. Нина скончалась на месте, Володя умер через двое суток. Похоронили Н. Уманскую в Москве, в колумбарии Новодевичьего кладбища (1 уч.), её захоронение совсем недалеко от могилы Володи. Через год и семь месяцев после смерти Нины, её родители погибли в авиакатастрофе, самолёт на котором они летели в Коста-Рику, сразу после взлета загорелся и рухнул на землю.

    К несчастью (хотя куда уж дальше!) дело не сводится к очередной печальнейшей повести на свете - оказалось, что гибель Володи и Нины вывела следствие на совсем уж неприглядную историю, позже получившую известность как "дело волчат" (говорят, что Сталин, ознакомившись с фактами, только и бросил мрачно: "Волчата!"), в котором фигурировали подростки - дети высокопоставленных советских чиновников. Терехов ее в своей книге представил во всех деталях, до которых смог докопаться - но деталей этих не так уж много. Проще говоря, пока шла война - а точнее, в годы самого сильного натиска гитлеровской военной машины на СССР, - детки играли в "Четвертую империю" - опираясь на "Майн Кампф", которую Володя Шахурин читал в подлиннике, рассуждая на тему "когда мы придем к власти" и восхищаясь нацистской эстетикой... Ходили слухи, что за убийством Нины Уманской, занимавшей в иерархии "Четвертой империи" видное положение, стояли не только романтические чувства...

    Однако Терехов отнюдь не первоотрыватель - краткое изложение этих событий (в интерпретации потомков Микояна) можно найти, к примеру, в книге Ларисы Васильевой "Дети Кремля". По делу было арестовано несколько подростков, все они отделались по тем временам легким испугом - несколькими месяцами следственной тюрьмы и ссылками - столь мягкое отношение объясняется положением родителей. По первому впечатлению, роман Терехова - нечто вроде исторического триллера, в духе, скажем, "Самодержца пустыни" Леонида Юзефовича. Долгие и тщательные арххивные разыскания, поиск неизвестных подробностей, размышления о людях той эпохи... И всё это в книге есть. Штука в том, что в ней есть не только это. В ней есть еще герой, от лица которого идет повествование (и это герой - не автор), есть масса других персонажей, которые по не совсем ясным для читателя причинам, расследуют это темное и давнее дело. Разумеется, они все имеют некое отношение к спецслужбам - хотя тут у автора все дрожит и двоится. Вообще, сколь ясно и почти документально (хотя ни на минуту нельзя забывать, что перед нами художественная версия) воспроизводятся события, связанные с убийством Уманской, столь зыбко и неясно написан день сегодняшний. Здесь и сейчас - морок и дурной сон, сквозь который - точнее, из которого, - мы видим пусть мрачные, но ясные и четкие картинки прошлого.

    Если бы так было специально задумано - это было бы гениально, но так получилось, оттого что современность чрезвычайно плохо написана. Историю спасают факты и детективный сюжет, опять же, кремлевские тайны - хорошая приманка даже для искушенного читателя. Современность, словно списанную с телесериалов, не спасает ничего; сюжет исчезает и проваливается, остаются лишь публицистические монологи главного героя (и вот в них он явно смешивается с автором) да навязчиво частые эротические сцены.

    Поначалу не совсем понятно, зачем так много скучного и унылого секса - который одна из случайных партнерш главного героя характеризует просто:
          — Как свинью резали.
    Наявзчивость и частота их, однако, явно несут след авторского замысла - что-то Терехов стремится нам сообщить, но любая эротика в своременной литературе предельно скучна - мы все уже все это видели много-много раз, а секс - это такая штука, когда испытывать на себе интереснее, чем смотреть, а смотреть - интереснее, чем читать. А поскольку в романе вся эротика сознательна сведена к деловитым совокуплениям, описания которых напоминают протоколы (или показания потерпевших?), где-то после третьей или четвертой эротической сцены начинаешь их пролистывать. Пролистывать приходится много - и сообщение, которое с помощью этих эпизодов намеревался сообщить автор, оказывается непрочитанным.

    Вторая причина, по которой начинаешь пролистывать книгу, не особо вчитываясь - банальность образов и монотонность речи. Банальность образов - да вот, пожалуйста, о второй половине жизни, один из ключевых и важных для автора мотивов, потому что не раз с вариациями повторяется:

    " В юности предохранительной подушкой впереди лежала неизведанная земля «ты еще молодой», в детстве жизнь казалась пустыней, дремучим лесом, но вот теперь лес стал пожиже, и меж стволов начала проглядывать... ты поднялся на следующую гору и вдруг увидел впереди черное море; нет, вон там, впереди, еще есть горы, поменьше, но моря, к которому ты идешь, они не закроют больше никогда".

    Красиво, прямо как картинка из тех, что продают на Крымской набережной или в Измайлово неискушенным любителям изящного. И где-то ведь мы уже такое читали, правда?

    Монотонность обнаруживается сразу. Фактически на протяжении всей книги Терехов использует один и тот же прием письма - перечисление (думаю,есть у него какое-ниюудь красивое греческое название, но я в теории не искушен). Прием сильный, и пусть Рабле не переплюнешь, да и "шекснинска стерлядь золотая" всем памятна, но владеет Терехов им, надо признать, здорово - вот, к примеру, как он пишет о Каменном мосте:

    "Восьмипролетный, арочный, из белого камня. В семьдесят саженей в длину. Гравюры Пикарта (видны домики – мельницы или купальни?), литографии Дациаро (под пролетами уже набиты сваи, пара зевак и предсказуемый челнок – пассажира в шапке одним веслом прогуливает тепло одетый гондольер) и литографии Мартынова (уже прощальные, с двухбашенными въездными воротами, снесенными задолго до издания), запечатлевая Кремль, заодно захватывали и мост, первые сто пятьдесят лет его: мукомольные мельницы с плотинами и сливами, питейные заведения, часовни, дубовые клети, обложенные «дикарем» на месте двух обрушившихся опор, палаты князя Меншикова, толпы любующихся ледоходом, триумфальные ворота в честь азовской победы Петра; сани, запряженные парой, тянут высокий помост с двумя пассажирами – священником и закованным в цепи быстроглазым Пугачевым (борода и смуглая морда), погубившим семьсот человек (кричал налево и направо молчавшей, предполагаю, толпе: «Простите меня, православные!»); палаты Предтеченского монастыря, неизбежные полеты в воду самоубийц, весенние разливы, шарманщики-итальянцы с учеными собачками; «темные личности укрывались в сухих арках под мостом, угрожая прохожим и приезжим» – присочинил мой собрат, отвлекшись на маканье пера в чернильницу".

    Круто, да. Но ведь так вся книга написана - за исключением "эротических" сцен и куском, переписанных из телесериалов.. Вот совсем в другом месте и о другом:

    "Всех должны воскресить или хотя бы чем-то оправдать каждую могилу... что-то такое, что происходит всегда в конце времен, что заставило Ивана Грозного сесть и тяжело вспомнить поименно задушенных, удавленных, утопленных, посаженных на кол, закопанных живьем, отравленных, изрубленных в мелочь, забитых железными палками, затравленных собаками, взорванных порохом, изжаренных на сковороде, застреленных, сваренных в кипятке, изрезанных живьем на куски – до безымянных младенцев, затолканных под лед..."

    В исторической части перечисления дополняются беллетризованными биографическими справками:

    " Розалия по прозвищу Босячка, с загубленной судьбой: воевала в Гражданскую медсестрой, вышла замуж за телеграфиста, родила двойню – двойня умерла, вот она и забрала нас, поставила кровати в свою комнату-кишку длиной двенадцать метров, где у окна сидел шизофреник-муж и повторял: «Тише... слышите? за мной идут!» Мама выросла в лагере в начальника планового отдела и боролась за повышение производительности труда заключенных, передала через удивленного ее успехами ревизора умную жалобу наверх и попала в негустую волну довоенных реабилитаций. Но сперва в конце тридцать девятого после двух инфарктов вернулся отец, а потом уже мама".

    Эта Розалия - персонаж эпизодический, но Терехов про всех так пишет, разве что о более значимых для повествоваания фигурах - подробнее. Поневоле начинаешь думать - а что бы такое можно вырезать? В корзину последовательно идут подробности околокремлевской жизни. Навязчивые эротические сцены. Публицистические и историософские отступления в духе:

    "Семнадцатый век сильно походил на двадцатый. Начинался смутой, кончился смутой: гражданская война, восстания крестьян и казаков, походы на Крым; восставшие «рубили в мелочь» бояр, лекари под пытками признавались в отравлении царей, в кровавом апреле сжигали старообрядцев. Русские с безумными вниманием оглянулись вдруг на свое прошлое, на собственное «сейчас» и с ожесточением бросились переписывать «тетради» по историческим язвам: раскол, стрелецкие бунты, место земли нашей на глобусе, как раз завезенном в Россию, – о политике спорили дети и женщины! Внезапно простонародье осознало: мы – тоже, мы – участвуем, мы свидетели, и как сладко говорить: «Я». Что-то произошло такое, отчего захрипела и сдохла БОЛЬШАЯ ИСТОРИЯ МОНАСТЫРЕЙ, и кто-то сказал над черноземными головами: НАМ НУЖНА ВАША ПАМЯТЬ, останется все, что вы захотите, нам нужна ваша правда".

    Наконец, не менее навязчивые рассуждения героя о бренности жизни (да, ему 38 лет, у него явный кризис среднего возраста): "Любую радость начала протыкать смерть, несуществование навсегдашнее" Помните это спуск к неведомому морю с горного перевала? Вниз, вниз - к исчезновению.

    Так что же, перед нами еще одна книга об ужасе перед несуществованием? О том, как "Река Времен в своем стремленьи / Уносит все дела людей / И топит в пропасти забвенья / Народы, царства и царей..."? Не похоже, не настолько автор наивен, знает ведь, что Гаврила Романович уже все сказал. Едва ли стоило это более десятилетия труда и труда столь тщательного. Смотрим внимательнее - и видим то главное, что объединяет всех персонажей книги, от главных ее героев до случайно упомянутых водителей и таксистов. Это - несвобода. Все скованы - службой, долгом, семьей, бизнесом, властями, бандитами - все вплетены в единую ткань, сцеплены с ней и друг с другом тысячами видимых и невидимых крючочков - даже главный герой, вроде бы человек полностью свободный, оказывается рабом своих сексуальных привычек и привязанности к спецслужбам (тут непонятно, имеет ли он к ним отношение официально - или просто нежно и трепетно любит, как принято у нас любить эти органы - с замиранием сердца и восторгом: во дают, гады! Единственные, кому автор оставляет толику свободы - это Сталину, которого он то и дело как бы иронически зовет императором,

    Толика свободы есть и у юных героев - той, что мы все вдруг чувствуем лет в 14-15, и тут же понимаем, что она не наступит никогда - та разнесчастная подростковая свобода, продлить которую на несколько лет удалось лишь поколению 1968 года - да и то мы не знаем пока, в какую цену это выльется. Но у номенклатурных детей образца 1943-го никакого запаса времени не было, и Терехов пишет об этом совершенно безжалостно:

    "Потомству не оставляли лучшего будущего – лучше некуда, все, что у них было, дал император и отцы; но император уйдет в землю, отцы – на персональную пенсию союзного значения и будут молчать, не ропща на скудность пайка, благодаря партию, что не убили, подписывая мемуары; по наследству опасливо передадутся дачи, машины, вклады, алмазные камни в уши, но только не слава, не власть, не подданство Абсолютной Силе... Будущее учеников 175-й, мотогонщиков, ухажеров и дачных стрелков, виделось даже из седьмого класса: сладко естьпить, кататься на трофейных иномарках, жениться на маршальских дочерях и – спиваться и растираться в ничтожество окончательностью и совершенством не своих деяний, не выбраться из тени отцов и стать кем-то «собой», а не «сыном наркома», имея единственной заслугой фамилию, родство, и завять, устроив внуков куда-нибудь поближе к дипслужбе, к проклятым долларам, и докучать соседям по даче...
    И если Шахурин Володя хотел другой судьбы, он должен был собрать стаю верных и выгрызть свой век – взять власть, научиться повелевать прахом, человеческой однородной в общем-то массой, подняться на идее – как Гитлер – колдовски, и мальчик внимательно читал – что он мог читать? – «Майн кампф» и «Гитлер говорит» Раушнинга; возможно, свидетели не врут и мальчик блистательно знал немецкий, но эти книги взахлеб... не только семиклассники."

    Что удивительного, если выход из этой несвободы оказывается лишь в иной несвободе - можно перейти из камеры в камеру, даже, вопреки всем правилам, пробить туда дыру - но тюрьма останется тюрьмой. Мы замкнуты в своем времени и пространстве - и вот это, кажется, гнетет главного героя книги, досконально распутывающего обстоятельства того давнего дела, сильнее всего. Да, это ему подбросили искушение - пусть не владеть, но хотя бы окинуть взром все царства во все мгновенья времени - и он не справился. Чудесно и фантасмагорично его с коллегами погружение в прошлое - вот так, например, попадают в Мексику конца сороковых, дабы опросить свидетей авиакатастрофы, в которой погиб Константин Уманский и его супруга:

    "...оказалась допотопная дырявая крыша лифтовой кабины, выросла, подравнялась и с грохотом остановилась. Решетчатая дверь (всегда я запоминаю черную круглую ручку), деревянные створки – бегом, словно в игре, и надо первым успеть, словно может уехать, и Боря, придерживая рукой бок, и Гольцман – в освещенную коробочную тесноту, на истоптанный линолеум.
    — Ты там нас откопай, если что! – крикнул с детским стеснением от дерзости Боря дежурному и, извиняясь, мне сморгнул: да ладно тебе...
    — Поехали. — Деревянные створки сошлись посреди, зарешеченная дверь, и, глядя куда-то вверх, словно высматривая команду в небе, дежурный – нажал... и я зажмурился, словно мы сорвемся и упадем, долго и страшно пролетев в пустоте. Человеческий утренний свет коротко мигнул и пропал, мы без задержки опускались внутрь земли в зыбкой горсти дрожащего электрического сияния, равномерно мигавшего, отмеряя время или глубину".

    И вот еще что: Терехов людей не любит. Сначала кажется, будто это герой его видит в мире лишь шлюх, бандитов да взяточников (причем бандиты и взяточники - те же шлюхи, ведь их можно купить). Потом понимаешь, что так смотрит на мир сам автор. У него нет сочувствия ни к "свидетелям" - старикам, пережившим свое поколение и еще способным что-то вспомнить, ни к современникам, ни к мертвым. Вот он пишет о Михаиле Кольцове:

    "Когда ему показывали кого, КОЛЬЦОВ каждому придумывал вину, шил, как платье из своего материала, но – по фигуре, сочинял, но – правду. Разговор шел о настоящих, живых пока людях с работающей кровеносной системой, и он для правдоподобия рвал мясо из них, созидая вину на болотистой местности..."

    Вот это и в самом деле так? Это из материалов дела? Или это вымысел, который, как мы знаем, более достоверен, чем любая истина? Но впечатление однозначное - Кольцов - гад, Только вот ни мы, ни Терехв на своей шкуре методов следователя Шварцмана не испытали - а ведь как знать, может, и мы такие же гады, как подследственный Кольцов... И, кстати, как расценивать тогда прозрачный намек на то, что в Нину Уманскую стрелял сын Микояна? Это вымысел или есть какие-то материалы?..

    Люди в этой книге представлены лишь как обслуга, строительный материал - да-да, кирпичики, они же - щепки - и как нейтральная или разной степени агрессивности внешняя среда, в которой существуют и герои книги, и автор. Терехов смотрит на мир с тоской и брезгливой агрессивностью, взглядом пассажира переполненной электрички, вынужденного ежедневно мотаться в Москву, унижаться перед начальством, полагающего себя принцем, но понимающего, что ничего ему уже не светит, кроме опостылевшей "двушки" в хрущевке Ногинска или Апрелевки, скучной супружеской жизни, вечера у телеэкрана, и вечной сутницы пассажира, "Комсомолочки-толстушки"... Взгляд это, сопряженный с явным или тайным брюзжаньем - вот, мол, не додали, не нам обломился кусок, сегодня более чем привычен - взгляд озлобленного и приниженного обывателя. Это на темных струнах его души играет Терехов - хотя, возможно, и сам того не желая. Эти люди прочтут его книгу как историю пресыщенных барчуков - и будут рвать на груди рубахи в праведном гневе: да в тот час, когда весь советский народ! мерзли в окопах, вкалывали до упада в тылу! эта мразь! начитавшись Гитлера! а все-то у них было! чего только не хватало! - вся праведная истерика в терминах "досталось - не досталось, выпало - не выпало". В этом смысле обличители - к каковым, несомненно, относится и главный герой романа, - и обличаемые намертво скованы друг с другом, они смотрят друг в друга - и даже не ужасаются, потому что если и видят что-то, то только себя. Тотальная несвобода погружает вслепоту и не оставляет надежды.

    Вот только читать об этом отчего-то скучно. Должно быть потому, что список мысленно вырезанных по причине бледности, риторичности или вторичности фрагментов все время пополняется - а если их убрать, то вместо романа о тотальной несвободе, ведущей к исчезновению из времени - а "Каменный мост" вполне мог бы быть таким романом - получаем трагическую историю Нины Уманской и Володи Шахурина да "дело волчат" - ибо только там и бьется живая жизнь.