СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Тексты]
[Блог]



Кладбище соцгородов: градостроительная политика в СССР 1928 - 1932 гг.

Блог Марка Мееровича
Блог Дмитрия Хмельницкого
О состоянии жилищного фонда к 1948 году
О состоянии жилищного фонда к 1953 году

Сталинская эпоха в СЛОВОСФЕРЕ
  • Архив А.П. Платонова. Книга 1. Научное издание. М.:ИМЛИ РАН, 2009.
  • Архитектура сталинской эпохи: Опыт исторического осмысления. М.: КомКнига, 2010.
  • Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма. М.: РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б.Н.Ельцина, 2007.
  • Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства 1931 - 1934 гг.
  • Завенягина Е., Львов А. Завенягин. Личность и время. М. : МИСИС, 2006.
  • Красная Армия. 1918 - 1946. М.: Издательская программа "Интерроса", 2007.
  • Кондрашин В. Голод 1932 - 1933 годов: трагедия российской деревни. М.: РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б.Н.Ельцина, 2008.
  • Медведев Ж., Медведев Р. Неизвестный Сталин. М.: Права человека, 2001.
  • Меерович М. Наказание жилищем: жилищная политика в СССР как средство управления людьми (1917 - 1937 годы). - М.: РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б.Н.Ельцина, 2008. (История сталинизма)
  • Павлюков А. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007
  • Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской Росии в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б.Н.Ельцина, 2008.
  • «Что вы делаете со мной!» Как подводили под расстрел. Документы о жизни и гибели Владимира Николаевича Кашина. СПб.: Нестор-История, 2006.
  • Шапиро Ю. Воспоминания о прожитой жизни. М.: 2006.



  • Rambler's Top100

    Мертвящий дух коммуны

    Меерович М.Г., Конышева Е.В., Хмельницкий Д.С. Кладбище соцгородов: градостроительная политика в СССР (1928-1932 гг.) М.: РОССПЭН; Фонд "Президентский центр Б.Н.Ельцина", 2011. – 270 с. 1500 экз. (п) (История сталинизма) ISBN 978-5-8243-1518-9

    Оглавление

    Знаете ли вы, что значит "соцгород"? Понятие это, хотя и по сей день присутствует на географических картах в виде многочисленных "соцгородков" , начисто лишилось содержания, превратившись просто в обозначение давным-давно построенного жилого района. Обветшалые двух- трехэтажные домики, порой кирпичные, но чаще – деревянные... Они встречаются во всех крупных промышленных городах, а прямым продолжением их стали кварталы "хрущоб". Да и более поздняя масовая застройка восходят к очень давним временам и концепциям, к идеям, обрекшим нашу страну на многолетний, тотальный дефицит жилья, на привычку жить в полубарачных условиях – потому как и панельная многоэтажка – не более чем 9 – 12 улучшенных бараков, поставленных друг на друга. (Утверждение это может показаться излишне радикальным, потомо поясню: под словом "барак" в данном случае понимается место, где вам не очень-то хотелось бы жить, да приходится).

    Сама идея о создании городов социалистического типа возникает изначально, от строк "Интернационала" и революционного восторга. Мы наш, мы новый мир построим! Все теперь по-новому – коммуна! Всё – общее! Частное – плохо, личное – не приветствуется. Всё – сообща! Мы – вместе! Кто не с нами – тот против нас! Пафос послереволюционных лет, готовность на жертвы во имя будущего были реальностью – и нельзя сказать, что партийная верхушка этими настроениями просто воспользовалась – напротив, в те годы многие партийные руководители в полной мере этот пафос разделяли. Другое дело, что практика быстро показала, что без выстраивания иерархии управлять невозможно, а в голодные и холодные годы иерархия строится на доступе к еде и теплому жилью. В городах возможность сносно питаться и жить в относительном комфорте быстро стали привилегией. Оказалось, что коммуна сразу не получается, нужно потерпеть, чтобы у всех всего было вдоволь, а чтобы приблизить этот светлый час, дать ответственным товарищам и передовикам всего вдоволь уже сейчас – ведь они непосредственно над этим работают. А вот придет время – ну, скажем, лет через 15, – и тогда жить станет лучше? жить станет веселее. Только вот придется еще человека для этого немного переделать, перековать.

    Марк Меерович много лет исследует жилищную политику СССР, исходя из весьма плодотворной концепции – он видит в ней один из инструментов управления людьми, составной элемент административно-командной экономики. Новая книга, в котором он выступает в соавторстве с коллегами, Евгенией Конышевой и Дмитрием Хмельницким (к сожалению, в издании не указана роль каждого в ее подготовке),– продолжает его труд "Наказание жилищем", демонстрирующий, каким образом "жилище играло роль кнута и пряника в организационно-управленческой стратегии власти".

    Как отмечают авторы, в новой книге они стремились рассказать "о зарождении, расцвете и умирании Идеи – идеи поселений "нового типа" совершенно иных, нежели капиталистические города". Это совершенно утопическая идея "единого человечьего общежитья", города, где труженики работают и живут совместно, в домах-коммунах, вместе едят в общественных столовых, вместе отдыхают в красивых парках и вместе учатся и читают в общественных читальнях. И даже вместе, коллективно воспитывают детей. Где нет отвратительного "частного", но все общее. Этот образ светлых городов счастья зачаровывал тогда не только отъявленных леваков и интеллектуалов – широкие массы были вполне увлечены им – не в последнюю очередь потому, что светлое чистое общежитие и налаженная система общественного питания выглядели очень привлекательно по сравнению с теми условиями, в которых оказалась значительная часть трудящихся в крупных городах. Проблемы накапливались с начала века, а в годы мировой войны и после революции обострились до предела.

    Приступая к исследованию, авторы сформулировали ряд вопросов, которые, кажется, до них никто и не задавал. Стоило бы их привести полностью, но в книге они занимают почти страницу убористого текста. К примеру: "зачем советская власть в первые же дни своего правления муниципализировала городское жилище? Почему при этом муниципализировала не все жилище и не во всех городах?... Какую задачу выполняла правительственная кампания по "обоществлению быта"? Почему власть отказалась от всеобщего введения "коммуны" – формы существования трудо-бытовых коллективов? Какие типы жилья были нормативно закреплены в советском законодательстве, регулирующем проектирование соцгородов, а какие проектировались, невзирая на нормативы (и почему)?" Наконец, "в чем заключалась официальная градостроительная политика, кто ее разрабатывал, как она концептуально закреплялась, как практически осуществлялась, в каких формах транслировалась от высших эшелонов власти к рядовым исполнителям?" Стоит отметить, что все эти процессы происходили очень быстро, уложившись фактически в годы первой пятилетки.

    Это сугубо частное, даже специальное исследование (взять хотя бы раздел, посвященный расчету потребной численности населения соцгорода) позволяет увидеть в новом свете предвоенную историю СССР. Становится очевидно, что наш марш в тупик начался с союза левых утопистов, чаявших счастья во всеобщности, и технократов, мечтавших о прогрессе. В итоге сложился особый тип тоталитаризма, где человек был нисколько не властен над своей судьбой, но все время чувствовал (точнее – должен был чувствовать) причастность к "общему делу" – строительству светлого будущего. Как некогда заметила Шейла Фитцпатрик в классической работе "Повседневный сталинизм", "Советский гражданин мог верить или не верить в светлое будущее, но не мог не знать. что таковое ему обещано". Руководители страны также были захвачены этой утопией – сегодня достаточно хорошо известно, что политика "военного коммунизма" была вовсе не вынужденной мерой, как представляли это в советских учебниках, но вполне реальной радикальной программой коммунистического строительства, планом, предполагавшим немедленный прыжок в утопию.

    Следует согласиться с Йоргом Баберовски: "большевики мечтали о социальном порядке, доступном внешнему контролю, в котором не будет места НИКАКОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ. Для них государство выступало в роли садовника, превращающего дикий ландшафт в симметрично разбитый сад. Сад человечества при социализме должен был состоять из европейцев современного типа, новых людей, освободившихся от духовного и культурного уклада унаследованного ими из прошлого". (Йорг Баберовски. Красный террор. История сталинизма (РОССПЭН, 2007). А жилищная политика, сами принципы расселения, должны были этих новых людей вырабатывать.

    Этот утопизм причудливо сочетался с административным прагматизмом – порой кажется, будто для советского руководства страна и в самом деле была чистым полем в стратегической игре под названием "Индустриализация". Как отмечают авторы, власть нисколько не интересовали градостроительные концепции, о которых спорили в те годы профессионалы, "ей нужно было лишь одно – свободно манипулировать населением... Соцгорода создавались таким образом, чтобы быть изначально приспособленным к задачам социального управления: содержали строго фиксированный социально-профессиональный состав и определенную расчетами численность населения, согласованную с нормативами и опказателями планового распределения фондов материального и продуктового снабжения". Именно этому и была подчинена вся градостроительная политика. Надо заметить, что этот аспект почти не нашел отражения в сборнике "Архитектура сталинской эпохи" (М.: КомКнига, 2010), хотя и там видный историк архитектуры О.Хан-Магомедов подчеркивает: минувший век прошел в нашей стране под знаком борьбы двух утопий – "построения общества социальной справедливости и державно-эпического пафоса". Державно-эпический пафос хорошо виден и сейчас во многих зданиях, построенных в те годы – а вот попытки архитектурно обустроить общество социальной справедливости всегда оставались в тени и почему-то неизбежно приводили к баракам.

    Бараки проектировали профессионально и со знанием дела. Именно они и составляли основной жилой фонд великих строек социализма, и именно они являли собой пример того самого "единого человечьего общежиться" – посвящая стихотворение товарищу Нетте, Маяковский в 1926 году воспевал такое "общежитье" вообще, а вот в "Рассказе о Кузнецкстрое" предпочел не заметить, как это умозрительное "общежитье" превращается в банальное общежитие – хотя на фото тех лет видим и целый барачный город, и внутреннее устройство таких жилищ. Собственно, левая идея изначально все же предполагала жизнь не в бараках, а в этаких фаланстерах, где труженики работают и живут совместно, в домах-коммунах, вместе едят в общественных столовых, вместе отдыхают в красивых парках и вместе учатся и читают в общественных читальнях. И даже вместе, коллективно воспитывают детей. Сотрудник ВСНХ СССР Леонид Сабсович написал об этом в выпущенной в 1929 году массовым тиражом и несколькими изданиями футурологической брошюре "СССР через 15 лет" – обширные пассажи из нее приводят Меерович и коллеги в своей работе. Концепцию свою Сабсович называет "гипотезой генерального плана построения социализма", и в основном брошюра его являет собой описание "большого скачка" – как из ничего на пустом месте появится всего очень много. Очевидно, что фантазии эти были санкционированы свыше, иначе едва ли внешне дискуссионное издание распространяли бы столь массовым тиражом. Нас, однако, интересует глава "Культурная революция и обобществление быта", где Сабсович утверждает, что для построения социализма "нужно совершенно переделать человека, а для этого необходимо совершенно изменить бытовые условия и формы существования человечества... Должно быть уничтожено индивидуальное домашнее хозяйство, тот "домашний очаг", который всегда являлся и является источником рабства женщины. Произведенное выше исчесление того, какое количество трудящихся должно быть занято в различных отраслях общественного труда в 1942/43 г. приводит к выводу, что даже при весьма быстром поднятии производительности труда недостаток в рабочих руках может быть преодолен через 15 лет только при том условии, если все трудоспособные в возрасте от 21 до 49 лет – и мужчины и женщины – будут заняты общественно-обязательным трудом". Таким образом, заключает Сабсович, потребуется полное "уничтожение индивидуального домашнего хозяйства". Более того, отмечают Меерович и соавторы, Сабсович "проговаривается о том, что новые социалистические города предназначены для размещения подневольного населения, и их организация должна выражать специфику именно принудительного труда с приказным распределением "функций населения" – одни работают, другие готовят пищу, третьи воспитывают детей". Слово "подневольный" тут кажется слишком сильным, вызывая ассоциации с лагерями, охраной, но замените его каким-нибудь более туманным и мягким словосочетанием, вроде "командно-организованный" или "административно прикрепленный" – и все станет на свои места.

    Радикализма в головах архитекторов было ровно столько же, сколько у интеллектуалов-экономистов; причем работать по заказам советских властей соглашались и самые видные европейские зодчие (начать с того же Ле Корбюзье). Конструктивизм, может, и не нравился партийной верхушке, но видения супергородов, на просторах которых отдельный человек превращался в подобие точки, и лишь массы имели значение, была большевикам (да и всем левым) близка и понятна. Собственно, идея рывка, который в считаные годы выведет Россию на передовые позиции в мире, предполагала совершенно новую организацию экономического пространства и, соответственно, иную организацию огромных масс насления и их перемещение к новым промышленным центрам. Стоит ли говорить, что идеи эти появились и развивались задолго до 1917 года – и в значительной мере стали платформой для сотрудничества научно-технической интеллигенции с большевиками. Можно назвать это красивым словом "патриотизм", но больше это напоминает детский восторг технократа, которому вдруг дали понять, что свою новую игрушку он может заполучить здесь и сейчас, надо лишь чуть поднажать на этот неподатливый народ.

    Однако отчего-то большевики полностью отказались от идеи обоществления быта, а ее адепты, среди которых были и Бухарин, и его тесть Юрий Ларин, оказались в немилости. Между прочим, именно Ларин в 1930 году вдруг призвал к "фактической обязательности" обоществленного быта для членов партии и комсомольцев. Годом раньше – глядишь, и сошло бы, в крайнем случае, сделали бы вид, что предложение дискуссионное, но Ларин выступил с этой инициативой уже после Постановления ЦК ВКП(б) "О работе по перестройке быта", которое довольно невнятно, но в то же время и недвусмысленно положило конец всяким завиральным идеям. Проще говоря, верхушка и привилегированные слои населения уже начинали привыкать к хорошей жизни, а практика показала, что эффективнее не выковывать нового человека, возводя жилье нового типа в новых социалистических городах, а управлять людьми, используя жилищную проблему как кнут и пряник. За всем этим стоит, полагают авторы. стремление и необходимость формирования "такой административно-территориальной струкутры, которая способна обеспечить повседневную политическую организацию общества и его трудовую, а также военную мобилизацию". Всякие утопические идеи, в духе предлагавшихся архитекторами просторных общежитий с комнатами на 1–2 человек, комбинатов питания и бытового обслуживания, системы детских учреждений и т.п. были для этого совершенно излишни – каким именно должно быть жилье в соцгородах Постановление никак не определяло. И впрямь – для контроля и мобилизации хватало и бараков. Беда в том, что новые города уже строились, и, пусть с поправками и отступлениями, по проектам, изначально предполагавшим коммунальный, а не индивидуальный быт. Поступили просто – срезали финансирование. В итоге вся коммунальная инфраструктура автоматически оказывалась в печально знаменитом "остаточном принципе". Есть электричество и водопровод? Спасибо партии хотя бы за это, потому что в 1933 году в Магнитогорске, который строился с нуля, при численности населения 175 тыс. человек к водопроводу было подключено всего 25 домов. В Новосибирске в 1932 году – через 6 лет после начала строительства водопровода – 2,6% зданий, причем водопровод существовал преимущественно в виде уличных колонок. С канализацией дело обстояло еще печальнее...

    Отказ от радикального курса легко объяснить рационально – нехваткой финансовых средств, материально-технических ресурсов, уровнем развития технологий. По-видимому, свою роль сыграло сочетание нескольких факторов – вытеснение с политической арены Троцкого, резкое усиление в годы первой пятилетки позиций технократов, стремившихся бросить все ресурсы на индустриализацию, проблемы, возникавшие в практике управления, обострение международной обстановки и, не в последнюю очередь, формирование слоя номенклатуры, уже привыкающего к привилегированному положению и желавшего, наконец, "пожить по-человечески". Одним словом, объективные трудности и политические факторы. Между тем, советская власть, осуществляя свои проекты, меньше всего обращала внимание на трудности, а колебания и корректировки курса, как правило, были связаны с трансформацией идеологии и лишь отчасти, как сказали бы сегодня, с оптимизацией менеджмента. (Знаю, что многие склонны объяснять действия тогдашнего руководства СССР сугубо прагматическими мотивами – мол, думали только о том, как удержать власть да вынужденно реагировали на объективные обстоятельства, а все идеологические построения существовали исключительно ради затуманивания мозгов широким массам. Мне представляется, что это не так). К сожалению, из книги не очень понятно, какая идеология стояла за практическими решениями советского руководства, и в этом ее концептуальная слабость. Причина этой слабости видится в неясном отношении авторов к "власти" – под которой обычно понимается Оргбюро ЦК ВКП(б). Фактически ей приписываюся некие иррациональные мотивы – власть стремилась, и все тут. Стремилась ли она, как полагают авторы, к социальной стратификации и дифференциации общества? Вопрос этот дискуссионный, но тот факт, что принимаемые партией решения, многие из которых носили вполне пргаматический характер, объективно вели к такой стратификации, сомнению не подлежит. В то же время, исключив из анализа идеологию, придется признать, что все решения советского руководства (за исключением сиюминутно прагматических) носили исключительно вздорный характер: вот была власть раздражена или даже разгневана, и тут же линия партии изогнулась на 180 градусов. Списать все извивы тогдашней политики на прагматизм, перепады настроения членов Оргбюро ЦК ВКП(б), внутреннюю борьбу между ними или стремление всеми средствами закрепить привилегии номенклатуры – слишком уж примитивно, ибо начисто выводит за скобки картину поистине фантастических реальных преобразований, захватившую воображение самых широких масс и сочетавшуюся с почти мистическим упованием на План. Было бы странно полагать, что Сталин и его ближайшее окружение (как и партийные руководители всех уровней, "командиры производства" и архитекторы) были полностью от этого свободны, призрак светлого будущего, до которого рукой подать, застил им глаза так же, как и всем остальным – в противном случае они получаются какими-то демонами, напустившими морок на целую страну.

    * * *

    О том, что произошло с этими светлыми городами будущего, какое влияние оказала на них война и послевоенная разруха (а о разрухе в первые послевоенные годы можно говорить даже применительно к глубокому тылу) рассказывает Дональд Филцер в работе, посвященной городскому быту в 1943–1953 годах – свое внимание он сосредотачивает на крупных промышленных центрах Урала, Кузбасса, Поволжья – именно потому, что в них не было масштабных разрушений из-за военных действий. (Filtzer, Donald A. The hazards of urban life in late Stalinist Russia: health, hygiene, and living standards, 1943–1953. Cambridge, Cambridge University Press, 2010. ISBN 978-0-521-11373-1; на русский язык эта работа пока не переводилась). Автор нашел нестандартные источники – материалы санитарно-гигиенических служб, – проливающие свет на те аспекты действительности, о которых стараются не вспоминать поклонники золотого века советской державы. Собствено, читая эту книгу, все время вспоминаешь старый анекдот: "Это наша родина, сынок!" Вот характерный пассаж: в 1880-е в Глазго производил ежегодно около 233 тыс. тонн фекальных отходов и мусора, для их вывоза использовалось 175 лошадей и 600 железнодорожных вагонов. В 1947 году Куйбышев (ныне Самара) производил 285 тыс. тонн фекальных отходов и еще 110 тыс. тонн мусора – а чтобы справиться с этим количеством, в городе было всего 54 лошади, семь заменяемых канализационных емкостей и 10 автомобилей-мусоровозов. Но ладно, это послевоеная разруха. Но даже в 1954 году в Горьком (ныне Нижний Новгород) мусор летом вывозился раз в 18–20 дней, зимой – раз в месяц, а выгребные ямы опорожнялись летом раз в 1–2 месяца, зимой – раз в 2-3 месяца – что уж говорить о таких городах, как Иваново или Ярославль, где недостаток ресурсов не позволял даже подступиться к этой проблеме. Не менее тяжелая ситуация складывалась с источниками питьевой воды и промышленными отходами. Постоянный недостаток финансирования только усугублял проблемы. Но, собственно, книга Филцера не о том, что советские промышленные города были завалены дерьмом и мусором, а о том, как в такой ситуации удавалось не только избегать серьезных эпидемий, но даже снижать уровень заболеваемости и детскую смертность.

    ©Петр Дейниченко
    Сокращенная версия опубликована
    в газете "Книжное обозрение", 2011 г.

    Оглавление
    Предисловие
    "Разрешите встать в строй, гражданин начальник?" — принудительность организации жизни и деятельности
    "Урбанизм или дезурбанизм" — дискуссия о социалистическом расселении
    "С математической точностью" — расчет потребнойчисленности жителей соцгорода
    "Кочевники поневоле" — насильственное комплектование населения соцгородов
    "Та заводская проходная" — выбор территории для размещения социалистического города и принципы его организации
    "Мы наш, мы новый мир построим..." — планировочная структура поселений нового типа
    "От бараков — к... баракам" — типология массового жилища городов-новостроек
    "Прыжок в социализм" — обобществление быта
    "После урезонивания" — законодательное воплощение концепции соцрасселения
    Заключение
    Примечания