СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]





- Фонд Солженицына
- Произведения Солженицына
Об авторе:
Интервью с Людмилой Сараскиной
Rambler's Top100

Время Солженицына

Сараскина Л. Александр Солженицын. М.: Молодая гвардия, 2008. - 935 с. (ЖЗЛ: Биография продолжается; вып.9) 5000 экз. (п) ISBN 978-5-235-03102-9

Я писал это до кончины Александра Исаевича, для "Книжного обозрения". Конечно, сейчас многое видится по-другому. Я написал об этом в коротком некрологе, который был опубликован в журнале "Читаем вместе". А здесь пусть все останется как есть.
П.Д.


У нашей страны последние полвека есть одна проблема, которую не удается решить ни мытьем, ни катньем. У проблемы есть имя - Александр Солженицын. За минувшие сорок лет мы привыкли, что самый верный барометр политического климата - это то, как нам говорят о Солженицыне, а говорят все время по-разному. Человек этот для нашего политического истеблишмента, для всех, склонных к благонамеренным речам и мыслям, сообразным эпохе и переменчивым идеологическим веяниям - что гвоздь в ботинке. Жить спокойно с ним никак невозможно, а отделаться можно только вместе со старым удобным ботинком - со всем набором привычных культурно-исторических констант. Кто-то предлагал вообще ничего не писать о Солженицыне еще лет пятьдесят - пока набор этих констант не сменится. Так ведь его полвека разными способами пытаются вычеркнуть вовсе, забыть, размешать в серой массе истеблишмента; то свести к номеру на лагерной робе, то выбросить в безвестность эмиграции, то вставить слепой строкой в перечень великих в школьной программе. Не получается.

Солженицын сделан из парадоксов. С одной стороны - жизнь положенная на постижение социального, на борьбу с ненавистной ему властью, на стремление изменить мир, с другой - редкая способность словно не взаимодействовать со средой. В известной мере, к Солженицыну применимы слова Григория Сковороды "мир ловил меня, но не поймал". Уже очевидно, что это сознательный путь, избранный для того, чтобы только успеть исполнить миссию. Ибо Солженицын - человек одной идеи - или, по меньшей мере, принявший решение казаться таковым. Идея эта очень проста - понять, что произошло с Россией в начале XX века, что привело страну к катастрофе революции. Понять через литературу - написав роман. Собственно, жизнь его четко укладывается в формулу: он хотел написать роман о русской революции, а обстоятельства ему мешали. Вот он по мере сил и противостоял обстоятельствам.

Апологетическая точка зрения предполагает, что советская система, напоровшись на феномен Солженицына (ну, не только на него одного), дала сбой и чуть ли не из-за этого развалилась. В самом деле, "Архипелаг ГУЛАГ" подорвал могущество СССР едва ли не сильнее, чем гонка вооружений.

"Контр-солженицынская" позиция состоит восновном в том, что Александр Исаевич - в некотором роде гений пиара, и всякое лыко умело оборачивал в строку. О лагерях, мол, и так все все знали - и у нас, и на Западе. А романы он писал скучные и остается не более чем эпигоном классической традиции. И вообще - антисоветчик, подрывал могущество Державы.

Парадоксальным образом обе позиции в последнем пункте сходятся. Да и не только в последнем - обе признают главным делом Солженицына литературу. Наконец, тот факт, что обе позиции вообще существуют в актуальном политическом и эстетическом пространстве, подтверждает: Солженицын имеет значение - пусть его и мало читают сегодня.

Вот только к пониманию Солженицына это никак не приближет. Да и о нем самом до последнего времени преобладали туманные представления, скроенные из смутно отложившихся в голове и плавающих где-то в глубинах мировой сети советских пропагандистских статей, прочитанных на пике эпохи гласности его книг, каких-то телепрограмм и статей времен перестройки... Словом, этот мифологический Солженицын оставался одним из компонетов того варева, которым на протяжении многих лет потчевали и продолжают потчевать наших сограждан.

Развеять туман, окутывающий Солженицына, взялась Людмила Сараскина. Именно взялась - идея написать обстоятельную биографию писателя принадлежала издательству. Солженицын, как и во всех предыдущих случаях, решительно воспротивился. Издатели настаивали - и тогда, в качестве компромисса, написать книгу предложили Сараскиной, давно сотрудничавшей с Фондом Солженицына. Обычно толку от таких компромиссов не много, но тут получилось редкое исключение. Сараскиной действительно интересен был Солженицын, а писатель и его семья ей доверяли. Злые языки сейчас говорят, что Солженицын-де "нашептал" ей свою биографию. Это, конечно, не так - но перед нами тот редкий случай, когда герой книги был в курсе работы автора и имел возможность дать свою интерпретацию фактов. Это, между прочим, навечно обеспивает место книге на полках научных библиотек - кто бы ни взялся писать теперь о Солженицыне, без работы Сараскиной он не обойдется. И все же жизнь Солженицына подана в книге не с его точки зрения, а с точки зрения человека другого поколения - в конечном счете, с точки зрения вполне обычного представителя советской интеллигенции (сегодня словом "интеллигент" принято ругаться, что уж говорить о понятии "советский интеллигент", но в данном случае речь о социальном слое). Свой подход, испытанный в работах о Достоевском, она формулирует так: "Биограф - не судья и не прокурор, а историк и летописец, свидетель и собиратель, изыскатель и следопыт". Этот немного отстраненный тон и преобладает в книге - автор все время старается выдерживать дистанцию. Не из ложной подчтительности, но объективности ради. Но вместе с тем ее принцип - "осветлять предмет высшим пониманием, а не пятнать его низменными искажениями",- вероятно, и вызывает у многих читателей неприятие. Потому что многим в нашей стране очень хочется не то что принизить фигуру Солженицына - а уничтожить и смешать с грязью. Что поделать - писатель остается в поле политического противостояния, и там, где Солженицын, Гражданская война еще идет.

Сараскина начинает очень издалека - вполне в духе самого Солженицына - с происхождения и дальнего прошлого его семьи, надолго останавливается на подробностях детства и юности писателя. Этому довоенному этапу его жизни уделена почти четверть книги - интересно, что ее пропорции примерно соответствуют реально прожитым годам. Поначалу такое внимание кажется даже избыточным - как известно, и сам Солженицын не слишком его приветствовал, - однако к концу первой части становится ясно, что так, как Сараскина рассказывает о семье своего героя, можно рассказать о любой российской семье. И это тот счет советской власти, который, честно покопавшись в своем прошлом, может почти любая семья. Таким образом автор сразу же настраивает читателя определенным образом, вводит его в психологию поколения "детей революции". Второе важнейшее обстоятельство этого периода жизни Солженицына - русская литература. Пожалуй, вся советская идеология, как бы ее не толковали, замешана на двух основных компонентах - понятом в марксистском духе прогрессизме конца XIX столетия и великой русской литературе, которая оставалась и своеобразным противовесом большевизму, и формой, в которую вливалась политическая индоктринация. Именно это прадоксальное сочетание и породила классический тип советского человека, и одновременно превратило литературу в фактор политического действия. Вся русская мысль в советскую эпоху сосредоточилась в пространстве литературы - и совершенно не удивительно, что юный Солженицын с детства хотел быть писателем: у него не оставалось иного выбора. Надо заметить, что материалы, собранные Сараскиной о детстве и юности Солженицына (а до нее никто не имел к ним доступа, и, как теперь известно, едва ли скоро получит), производят сильнейшее впечатление - прежде всего, потому что у нас не так много прямых свидетельств о духовном состоянии общества в то время. Культ новых богов, романтическо-прогрессивный, всецело владел молодежью - и Солженицын не был исключением: "все студенческие годы искренне считая себя марксистом, увлеченым и даже фанатичным приверженцем революционной теории". И марксизм казался ему единственно возможным ключом к пониманию русской революции.

И именно к этому периоду Сарскина возводит начало всей дальнейшей работы Солженицына: "в девять лет он понял, что хочет быть писателем; в десять - что будет писать большую, в духе "Войны и мира" (уже прочитанной к тому моменту), художественную историю русской революции; в восемнадцать - как ему казалось - был найден идейный ключ". И первые главы "Красного колеса" начаты были в 1937 году; причем "конструкция десятка военных глав останется почти без изменения и войдет в окончательную редакцию" романа.

Но это сейчас видно, что Солженицын был человеком одной идеи. А тогда - тогда была учеба на математическом факультете Ростовского университета и параллельно - в московском ИФЛИ, была любовь - и была еще и любовь к литературе и к революции... "Товарищ Солженицын Александр Исаевич - студент-математик 5 курса физмата РГУ является отличником учебы и сталинским стипендиатом... Тов. Солженицын ведет большую общественную работу - редактор стенной газеты и староста курса..." Все шло отлично - только вот диплом и характеристика были выданы 16 июня 1941 года.

Дальше была война. "Суденту Солженицыну мерещелись кристальной чистоты ленинская социальная постройка, сияющий красный материк. Перед внутренним зрением комбата Солженицына мало-помалу обнажались леденяще-стальные остовы здания, где до справедливости и милосердия было как до Луны". Войны хватило, чтобы к 1945 году Солженицын пришел к "весьма уничтожающему мнению о Сталине" и точно понимал, что причина ареста - всего лишь его образ мыслей. Конечно, "угодило зернышко промеж двух жерновов" - так Солженицын сам о себе говорит, но зернышко-то не безвольное, не объект, но субъект истории. Он вполне мог и не входить в противостояние с системой, но вот незадача - "реабилитация давала шанс все забыть и ЗАВЯЗАТЬ со старым, а Солженицын хотел все помнить и обо всем рассказать". Это сознание некой особой своей миссии- миссии свидетеля - появилось у Солженицына необычайно рано. И уже эта новая миссия привела его к непримиримому противостоянию с советским режимом.

Сараскина останавливается на поворотных моментах в судьбе писателя. исследуя их очень тщательно. И такими моментами часто оказываются не годы заключения или изгнания, а краткое пространство между ними - годы учительства в Казахстане, отягощенные борьбой с жестокой болезнью, странный промежуток между зарубежной публикацией "Архипелага ГУЛАГ" и изгнанием... Всякий раз это обоачивается переменой в судьбе - и всякий раз толкает к тому, чтобы продолжить работу по сохранению памяти. Не будь изгнания из СССР - был бы у нас сейчас уникальный архив Солженицына, в который русские эмигранты передали свои документы? Трудно сказать. Но во всем этом видится иногда некий высший смысл.


Непрочитанный Солженицын

Смерть великого человека - а в величии Солженицына не сомневаются даже его оппоненты - всегда меняет общество. С одной стороны, она подталкивает к тому, чтобы заново взглянуть на те проблемы, над решением которых мучился он всю жизнь, с другой - требует заново оценить его собственную роль. Стандартные клише, которыми пестрели СМИ в первые дни после смерти - "великий русский писатель", "великий правозащитник" - не вполной мере соответствуют или вовсе не соответствуют действительности. Писатель - да, но многие, в том числе и признанные в литературном мире величины, признаются, что не могут читать Солженицына, что тексты его тяжелы для прочтения - и это на самом деле так. Солженицын для большинства читателей остается автором трех книг - повести "Один день Ивана Денисовича", романа-исследования "Архипелаг ГУЛАГ" и романа "В круге первом". Причем если повесть действительно многие читали, то "В круге первом" знают больше по недавнему сериалу, а "Архипелаг", похоже, многие давно не перечитывали - слишком уж часто звучат слова, что сказанное Солженицыным о ГУЛАГЕ - все же художественное преувеличение.

Между тем, сам Солженицын считал главной своей книгой "Красное колесо". Недавно опубликованная подробнейшая его биография, написанная Людмилой Сараскиной, недвусмысленно подтверждает это. Фактически Солженицын жизнь свою положил на то, чтобы написать этот роман - и именно эта книга все еще не прочитана и уж, во всяком случае, не понята и не оценена. Ее чаще всего упрекают в литературной слабости, в несоответствии канону русской классики, в претенциозности - но не исключено, что смотреть на нее следует из иной перспективы, с учетом достижений модернистской и постмодернистской литературы XX века. До тех пор, пока мы не поймем, почему именно эту книгу Солженицын считал главной, почему именно ее писал всю жизнь (а первые наброски относятся еще к довоенным временам), почему именно этот путь привел его к противостоянию с советской системой, к лагерям и изгнанию - а потом к триумфальному возвращению и жизни в полузатворничестве - мы ничего не поймем в Солженицыне. Его путь - очень личный, очень строгий путь противостояния, жизни не по лжи во времена, когда ложь даже не считается ложью, обращения к истокам, когда истоки подвергаются осмеянию и сомнению. Это почти что путь религиозного подвижничества.