СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]




"Большая книга" в СЛОВОСФЕРЕ
Критика о романе Мариам Петросян "Дом, в котором..."

Современная проза в СЛОВОСФЕРЕ:

Rambler's Top100

КОНЕЦ ДЕТСТВА

Мариам Петросян. Дом, в котором... М.: Livebook, 2009

Это и в самом деле большая книга — мрачная, объемистая, забирающая в плен, из которого хоть и хочется вырваться, да не выходит, держит крепко — совсем как тот Дом, о котором повествует Мариам Петросян. И это самый крутой трип, который доводилось мне читать в последнее время — больше всего почему-то возникло у меня ассоциаций с «Опрокинутым миром» Кристофера Приста. Возможно, из-за сходной авторской оптики, столь же сильно искажающей и преображающей реальность, обращающей ее в нечто иррациональное и мнимое.

Разумеется, у книги есть и рациональный план. Если судить по наружности — а мы еще вернемся к этому понятию — то перед нами повесть о непростой жизни детей-инвалидов в специальном интернате. Отягощенные болезнями и физическими недостатками, они проводят там годы — вплоть до совершеннолетия, и выход за стены Дома кажется им почти невозможным. Они не хотят уходить, поскольку весь мир сосредоточился для них в этом Доме, где они живут по писаным и неписаным законам и правилам — законам и правилам, которые в их сознании почти никак не связаны с внешним миром.

«Переселяемому в четвертую группу, настоятельно рекомендуется избавиться от любого вида измерителей времени: будильников, хронометров, секундомеров, наручных часов и т. д. Попытка сокрытия подобного рода предметов будет немедленно выявлена экспертом, и, в целях пресечения дальнейших провокаций подобного рода, нарушитель понесет наказание, определенное и утвержденное экспертом.
Переселяемому на территорию 3-ей группы, иначе именуемую «Гнездовищем», рекомендуется иметь при себе следующие предметы: набор ключей (неважно от чего), два цветочных горшка в хорошем состоянии, не менее четырех пар черных носков, охранный амулет-противоаллерген, беруши для ушей, книгу Дж. Уиндема «День Триффидов», свой старый гербарий. Переселенцу вне зависимости от места переселения, рекомендуется не оставлять на покидаемом участке одежду, постельное белье, предметы домашнего обихода, предметы, созданные лично переселяемым, а так же органику – волосы, ногти, слюну, сперму, использованные бинты, пластыри и носовые платки».

Но если вы ждете от этой повести разоблачительных приютских откровений в духе Гальего, которые так любит желтая пресса, вас постигнет разочарование. Потому что Дом, о котором пишет Петросян, существует как бы в иной реальности — и хотя стоит он, как подчеркивается на первых же страницах книги, среди самой обычной городской застройки, мы сразу видим, что он являет собой нечто иное по отношению к нашему миру.

«Дом стоит на окраине города. В месте, называемом «Расческой». Длинные многоэтажки здесь выстроены зубчатыми рядами с промежутками квадратно-бетонных дворов – предполагаемыми местами игр молодых «расчесочников». Зубья белы, многоглазы, и похожи один на другой. Там, где они еще не выросли – обнесенные заборами пустыри... На нейтральной территории между двумя мирами – зубцов и пустырей - стоит Дом. Его называют Серым. Он стар и по возрасту ближе к пустырям – захоронениям его ровесников. Он одинок – другие дома сторонятся его – и не похож на зубец, потому что не тянется вверх. В нем три этажа, фасад смотрит на трассу, у него тоже есть двор – длинный прямоугольник, обнесенный сеткой. Когда-то он был белым. Теперь он серый спереди и желтый с внутренней, дворовой стороны. Он щетинится антеннами и проводами, осыпается мелом и плачет трещинами».

Да и внутри все не так-то просто:

«Достаточно увидеть Дом, чтобы понять: он начал разваливаться еще в прошлом веке. Об этом же свидетельствуют замурованные камины и сложная система дымоходов. В ветреную погоду в стенах завывает не хуже, чем в каком-нибудь средневековом замке. Сплошное погружение в историю... Царящий в Доме маразм явно придумывался несколькими поколениями не совсем здоровых людей».

Но прежде всего, где этот дом? Похоже — нигде и везде. Автор будто намеренно не дает никакой географической или лингвистической привязки. Руководитель издательства, выпустившего книгу, Шаши Мартынова, рассказала мне, что Мариам Петросян говорит по-русски далеко не так хорошо, как пишет — но ведь и пишет она своеобразно. У меня сложилось впечатление, что книга сознательно написана на чужом для автора языке — и потому местами читается как перевод с какого-то неизвестного иностранного. В ней нет ни одного имени (кроме одного, довольно условного), в ней нет ни названий, ни знакомых торговых марок. Единственное, что оставляет нам автор — это временные привязки. Немногочисленные упоминания предметов быта и музыкальных групп отсылают читателя куда-то в конец 1980-х — начало 1990-х, когда в ходу еще были виниловые диски, Дэвид Боуи уже не был молодым, а эпоха компьютеров и мобильников еще не наступила.

Самое интересное, что это никакого значения не имеет. В книге нет быта. Мы знаем, что герои ее — инвалиды, но это никак не акцентируется, Герои, известные нам только по кличкам — да, такова традиция Дома, здесь все знают друг друга только по кличкам, и воспитанники, и воспитатели — вполне могут оказаться похищенными какими-нибудь инопланетянами и томиться взаперти на межпланетной станции. В конце концов, недаром директор Дома носит прозвище Акула, а персонал называют пауками, паучихами и даже ящиками. Мы даже можем усомниться — а люди ли сами герои книги? Да, у кого-то нет рук, кто-то слеп, а кто-то может перемещаться только на коляске, но, строго говоря, нам ничто не мешает предположить, что это просто существа такие — без верхних конечностей или там с колесами вместо ног.

Более того, всякий раз, когда автор вдруг решает сообщить нам какие-то реалистичные детали — скажем историю появления в Доме персонажа по прозвищу Македонский — тут же картинка делается плоской и скучной, словно газетный фельетон. Реальные люди должны бы говорить живым языком — а поскольку весь роман написан языком отчасти искусственным, возникает неприятная несовместимость, которую воспринимаешь, словно появление живого человека среди анимешных героев. Потому что обычно герои (а мы должны верить, что перед нами — дети-инвалиды) изъясняются совсем иначе, пребывая, так сказать, в академическом языковом пространстве. Вот фрагмент напряженного диалога между двумя главными персонажами, Курильщиком и Сфинксом, в котором Курильщик пытается убедить оппонента взглянуть на мир шире:

— Вы ведь живете взаперти. В замкнутом пространстве, понимаешь? Вы повернуты на самих себя и на это место, как невылупившиеся цыплята. Я думаю, от этого все ваши извращения (...) Ваши игры. Ночи, сказки, драки, войны… извини, но все это не кажется мне настоящим. Я называю это играми. Даже… даже когда они плохо кончаются...
Тебе не кажется, что это слишком - зарезать кого-то только за то, что он хотел считаться здесь самым крутым? В этом маленьком, затхлом мирке…(...)
Сфинкс, раскачивается, откинувшись на спинку стула.
— Пойми, Курильщик, — говорит он, стараясь не смотреть в раскрасневшееся лицо собеседника. — То, что для тебя ничего не значит, для кого-то — все. Почему ты не можешь в это поверить?
— Потому что это неправильно! — чуть не кричит Курильщик. — Вы слишком умные, чтобы жить, закрыв глаза! Чтобы верить, что с этого здания все начинается и им же заканчивается!

Диалог этот, между прочим, показателен — более всего герои стремятся сохранить замкнутость своего мира — и недаром окна здания, глядящие в «наружность» в итоге замуровывают — в отличие от тех, что выходят во двор, который, хотя и находится снаружи, все же остается внутренним пространством Дома.

Еще одна особенность романа — избыточное пространство, как языковое, так и сюжетное. Поначалу это воспринимается как недостаток, но по мере чтения понимаешь, что избыточное пространство как раз и необходимо для того, чтобы вся конструкция сложного, нелинейного сюжета, с отступлениями, с экскурсами в прошлое, заработала — но такое ощущение, что автор так толком это пространство не освоил, и потому осталось множество недосвязанных нитей, ведущих в никуда дверей и закрашенных окон.

Как ни странно, этот недостаток в некоторой степени оборачивается и достоинством, потому что работает на образ подлинного главного героя книги — самого Дома. Мы можем по-разному его интерпретировать — как наш земной мир посреди бесконечной и чуждой Вселенной — не в физическом, но в экзистенциальном смысле. Как врата, соединяющие мир внешней и внутренней реальности. Как Чистилище. Почти во всех случаях мы не знаем, откуда и как люди приходят в Дом — есть лишь смутные обрывки воспоминаний да история Македонского. А это, кстати, важный персонаж - не случайно Петросян вкладывает в его уста монолог о свободе и рабстве, - человек, отказавшийся творить чудеса, хорошие, плохие и средние, свободно согласившийся быть чужой тенью и чужими руками только для того, чтобы быть с другими…

Мы — и сами герои — не знают, что становится с теми, кто покидает стены Дома: известно лишь, что относятся к ним так же, как к покойникам. Мы не знаем, где пребывают Воспитатели, когда они вне Дома. Может быть, они вообще все уже неживые, ибо герои книги не раз намекают, что Дом — это и мост, соединяющий мир живых и мир мертвых. Один из главных героев книги, Курильщик, как-то замечает, что «вожаку в Доме желательно выглядеть восставшим мертвецом». Не удивительно, что в Доме можно обнаружить такие мосты, пройти по ним — и там...

«Саара живет на болоте. Он - и лягушки, поющие звонкие песни. Он тоже поет (в лунные ночи), и песни его прекрасны – вот и все, что он знает о себе самом. Кости Саары просвечивают сквозь бледную плоть, комары не садятся на него, зная, что он ядовит, губы его белы, в песне растягиваются во все лицо, глаза почти не видят. Пальцы терзают траву, он дрожит, сотрясаемый песнью - и ждет. Песня всегда приводит к нему разных. Самых мелких грязь засасывает прежде, чем они успевают дойти...
В узкой норе, красиво выложенной изнутри ракушками, Саара сладко спит, напившись крови гостя. Гость отдал ее добровольно, поэтому нельзя сказать, что Саара нарушил правила гостеприимства. Гость сидит рядом, одурманенный песнями».

Но все же гость возвращается.

И вот в этот причудливый мир, невероятно сложный, с кучей своих правил, законов и табу — табу, которые подвергают сомнению сами же обитатели дома, вторгается реальность. Кому-то суждено погибнуть, кому-то — исчезнуть, кого-то заберут с собой странные дурманящие вещества...

Все просто — дети вырастают. И тут начинаешь догадываться, что мир Дома — эта развернутая метафора детства, которое Петросян видит как нечто прекрасное и ужасное одновременно, детство, котрое само по себе — кошмар, но и расставание с ним — неизбежно (недаром темп событий, неумолимо влекущих к чему-то неведомо ужасному — или ужасно-неведомому — возрастает в последней трети романа, когда изменяют Закон, отныне позволяющий общаться с девушками - и они появляются: сексуальная Габи, прекрасная Русалка, опасная Рыжая). Это расставание стараются отвратить. Выпускник Седой так объясняет это юному воспитаннику Кузнечику:

«Выпускной год – плохое время. Шаг в пустоту, не каждый на это способен. Это год страха, сумасшедших и самоубийц, психов и истериков, всей той мерзости, что лезет из тех, кто боится. Хуже нет ничего. Лучше уйти раньше. Как это сделаю я. Если есть такая возможность».

Но возможности обычно нет — из детства раньше срока не вырвешься, а если кому и удается, то последствия оказывается тяжкими. В конечном счете, в глазах общества все дети — неполноценные люди, они не вправе выбирать себе судьбу. Прекрасный мир детства по отношению к большому миру — маленький затхлый мирок, обитатели которого живут по странным, с точки зрения большого мира, словно безумным, законам и правилам. Они — инопланетяне, и неважно, красавцы это из элитной гимназии или «колясочники» из специнтерната.