СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]




Владимир Березин в СЛОВОСФЕРЕ:
  • Мыслящий атом, или Четыре агрегатных состояния Циолковского
  • Art nouveau:
    - о книге Льва Лурье
    Преступления в стиле модерн.

    - М.: Амфора, 2005
  • Вниз по реке Ч.
    - о книге Алексея Иванова
    Message: Чусовая.

    – СПб.: Азбука-классика, 2007.

  • Rambler's Top100

    Ноосферные видения

    «Мифический предок скифов, сын Зевса, герой и богатырь Геракл совершил, как известно, двенадцать подвигов. Валерий Никитич совершил их ровно в два раза больше.   Именно столько книг успел оставить нам этот серьёзный учёный, талантливый писатель и яркий публицист. Он трудился до изнеможения. Смертельно уставали глаза, измученные ярким светом компьютерного монитора. Не успевала отдыхать голова, перегруженная фактами и мыслями. Первым отказало сердце…   Ему хотелось самому, лично открыть легендарную Гиперборею, родину бога Аполлона, страну наук и искусств, страну древнейшего европейского народа. Валерий Никитич не был бы русским человеком, если бы не верил в былое существование такой страны, жители которой отличались здоровьем и долголетием, жили дружно и весело, наслаждаясь всеми земными радостями. Они радовались даже смерти, считая её средством, избавляющим людей от пресыщения жизнью. Великими гиперборейцами были мудрецы Абарис и Аристей. Великим гиперборейцем был и наш современник, Валерий Никитич Дёмин. Многочисленные экспедиции Дёмина на русский Север обогатили науку новыми открытиями. Суровые северные условия стали ещё одним нелёгким испытанием на прочность. Дух Дёмина это испытание выдержал с честью. Подвело бренное человеческое тело».

    Так сказано в некрологе Валерия Дёмина (он скончался в 2006), автора жизнеописаний Андрея Белого и Льва Гумилёва.

    К гиперборейцам, живым и ушедшим, я отношусь уважительно, тем более Валерий Дёмин был ещё доктором наук, защитившим диссертацию о русском космизме. Одна беда, я немного побаиваюсь слова «космизм».    Дело ещё вот в чём – как начнут они про что-то рассказывать о окажется, что кроме этого космизма ничего вокруг и нет.

    Так и случилось с жизнеописанием Бориса Бугаева, боле известного нам как Андрей Белый. То есть писатель уходит в тень философа. Да и не просто уходит, а теряется в ней.

    Нет, понятно, что Андрей Белый был вполне специфический на всю голову человек, и сам наверняка считал литературу вторичным по отношению к философии и прочему визионерству занятием. Но мы-то его любим не только за возвышенное философствование, но за вполне литературные достоинства.

    Но в этой книге о «Петербурге», романе-символе говориться торопливо, повествование бежит мимо прозы Белого, сосредотачиваясь на величии духа.

    Белый, впрочем, только одна из фигур, привлекших внимание Дёмина. Великий гипербореец оставил нам и биографию Льва Гумилёва, где «жизнь замечательного человека» он так же поверяет на оселке «космизма».

    И опять слова «космизм», «космическая энергия», «информационное поле» у меня вызывают стойкое раздражение. В этом мне чудится некоторый религиозный мотив, которым оснащается игра на поле науки. То есть, вера – вещь прекрасная, наука – вещь замечательная, но быстрое перебегание с одного поля на другое, мне неприятно.

    С книгой о Гумилёве всё более или менее понятно, там степень аргументации такая (сохраняя прописные буквы автора):

    «Если резюмировать вышесказанное кратко: Ахматова — ГЕНИЙ, сын её Лев - тоже ГЕНИЙ, а ГЕНИЯМ ВСЁ ПРОЩАЕТСЯ. Конечно, обязательно найдутся умники и скептики — любители порассуждать на тему: а гении ли вообще Ахматова и ее сын Лев Гумилёв? Подобные сомнения типичны для филистеров и обывателей, для завистников и злопыхателей. Но вся эта безликая масса людишек не имеет ничего общего ни с высокой поэзией, ни с подлинной наукой. С такими нытиками и скептиками спорить о чем бы то ни было — совершенно бесполезно, тем более по совершенно бесспорным вопросам»...

    Автор, доктор философских наук, не забываем об этом, пишет там так: «Иван III (Великий) и Иван IV (Грозный) навсегда отбили охоту у Новгорода и псковских псевдодемократов торговать интересами государства Российского».

    Или уж совсем комическое: «Нередко его посещали гениальные интуитивные откровения, и он, не всегда догадываясь, что это был зов ноосферы, старался подвести под любое провидческое озарение эмпирический базис».

    «Находясь в горной местности, предки монгольского народа вполне могли столкнуться с природным явлением, вызвавшим мощное электромагнитное излучение и породившим пассионарный толчок. И именно с того самого момента монголы из тихого, забитого и отовсюду гонимого племени превратились в пассионарный этнос, который вскоре стал вершителем мировых судеб». Тут же автор сообщает, что железо тут не случайно. Оказывается «сакральные особенности острова Валаам на Ладожском озере во многом объясняются наличием большого количества железной руды на том самом месте, где воздвигнут знаменитый русский монастырь. Железный субстрат и обеспечивает тот благоприятный энергетический ток, который чувствуют все, кто посещает это священное место».

    Ну, понятно, субстрат. Без железа не уверуешь. «Устные рассказы сподвижников Александра Невского, вошедшие затем в летописи и житийное повествование, донесли до нас и факты ноосферных явлений, сопутствовавшие всей жизни благоверного и великого князя. Наиболее известными и показательными являются видения в решающие минуты святых русских мучеников Бориса и Глеба».

    Но я задумался совсем не об этом. Мне всегда был интересен Гумилёв-младший. Во мне всегда жило уважение к его крутой судьбе, мне было интересно читать его книги, причём тогда, когда они были полузапрещены – у них был живой язык и масса необщих подробностей. Но вот потом начал относиться к ним с большой осторожностью – что-то в них было не так, какая-то примесь поэзии.

    Нет, «весёлую науку» я любил всегда, но меня смущало, как часть силлогизма замещается метафорой.

    При этом речь, конечно, не идёт о компетенции Гумилёва в частных вопросах. Тут я проверить ничего не мог – до меня доходили слухи о каких-то небрежных раскопках, залихватских археологических обобщениях, но это всё старинный спор историков меж собою. В него нужно ввязываться очень аккуратно: всего знать самому невозможно.

    Потом я задумался – а в чём, собственно, сама «теория Гумилёва»? Потому как получается, если обрывать с неё лепестки, то выходит, что а) на этнос влияет его окружение, и б) всякий этнос проходит фазы подъёма, пассионарного перегрева, надлома, инерционную фазу, фазу обскурации, гомеостаз, мемориальную фазу и вырождение.

    Никакого возмущения у меня эти утверждения не вызывали, но по мне, так ничем не отличались от моего любимого романа в стихах:

    Увы! на жизненных браздах
    Мгновенной жатвой поколенья,
    По тайной воле провиденья,
    Восходят, зреют и падут;
    Другие им вослед идут...

    Но дальше-то что? Фишка в чём, кроме нехитрой мысли, что всё имеет свой конец и своё начало? Введение новой терминологии? Противостояние вульгарному социологизму? При этом сейчас учение Гумилёва, по крайней мере у многих его последователей, превращается в аналог учения Карла Маркса – совокупность очень интересных данных, довольно рисковые обобщения в смеси с очевидными обобщениями – и дальше шаманические взмахи руками.

    «Шаманические» – это отнюдь не обидное слово, а именно тот элемент веры, о котором говорилось выше. Или элемент поэзии.

    Если кто объяснит мне ускользающую правду гумилевской теории, то буду ему премного благодарен.

    А то ведь, как почитаю адептов русского космизма и оной теории (не путать её с вполне конкретными работами Гумилёва по конкретным поводам), так прихожу в расстройство. Потому как понимаю, что, несмотря на некоторую начитанность, я один из безликой массы людишек, что не имеет ничего общего ни с высокой поэзией, ни с подлинной наукой.

    Причём это не собственно даже Православие – это особый конструкт – там насыпано космизма, там в углу стоит Штайнер, посредине комнаты машет хоботом Ганеша, какие-то отеческие гробы повсюду расставлены, а теперь ещё Русская Государственность довольно странного извода. Да и черт бы с ним, с этим делом, но мне это всё время выдают не за поэзию отеческих гробов вкупе с индийскими слонами, а за науку. К поэзии отношусь с пониманием, а к этой странной ереси ноосферного космизма – нет.

    Поэтому, как я услышу над ухом «ноосфера», так, думаю, упыри пришли. Впрочем, нет, иногда оказывается, что это пришли пьяницы-фантасты, и я иногда добрею. Беру водки там, груздей и иду в лесок со скатёркой.

    Фантастам можно писать всякое – они ведь не притворяются учёными.

    ***

    Валерий Дёмин в связи с гумилевским понятием пассионарности вспоминает об Александре Невском, сетуя на то, что западно-европейские хроники хранят полнейшее молчание о битвах на Неве и Чудском озере:

    «О первой из них умалчивают и современники — русские летописцы. Лишь о событиях, связанных с экспансией Ливонского ордена, сохранилась краткая запись в Лаврентьевской летописи. Да и та сделана таким образом, что на первый план выдвигается не князь Александр, а его брат Андрей: «В лето 6750 (1242). Великий князь Ярослав послал сына своего Андрея в Новгород Великий в помощь Александру против немцев, и победили их на Плесковском (Псковском) озере и взяли большой полон; и возвратился Андрей к отцу своему с честью». Вот и все, что можно узнать из ранних русских летописей об эпохальных событиях, в ходе которых решалась судьба России. В более поздних летописях появляются подробности, хорошо известные по школьным учебникам, художественным произведениям и классическому фильму Сергея Эйзенштейна. Откуда они взялись?
    Как уже отмечалось, огромное количество древнерусских рукописных книг и документов погибло. Среди них множество ранних летописей, о содержании которых теперь можно только догадываться. Однако нельзя полностью игнорировать и стойкую устную традицию: народ дал любимому князю прозвание Невского, народ свято хранил в памяти его героические деяния. Это ведь только к радости «специалистов», вроде Джона Феннела, отсутствие соответствующей записи в какой-нибудь шведской или эстонской хронике может служить аргументом в пользу того, что случайная стычка на Неве не имела никакого значения для хода истории, а князь Александр получил свое прозвище неизвестно за что. По счастью, народ не состоит из одних только феннелов: в противном случае на Британских островах не сохранилось бы ни баллад о Робине Гуде, ни цикла сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, ни волшебных легенд Уэльса «Мабиногион», в которых в «снятом виде», как выражаются философы, сохранились факты реальной, хотя и очень далекой, истории или же предыстории.
    Устные рассказы сподвижников Александра Невского, вошедшие затем в летописи и житийное повествование, донесли до нас и факты ноосферных явлений, сопутствовавшие всей жизни благоверного и великого князя. Наиболее известными и показательными являются видения в решающие минуты святых русских мучеников Бориса и Глеба. Впервые они явились перед Невской битвой ижорскому старейшине Пелугию (в крещении Филиппу). Он стоял в ночном дозоре, и когда начало всходить солнце, он вдруг «слыша шюм страшенъ по морю и виде насадъ (речное судно. — В. Д.) един гребущь по морю, и посреди насада стояща святая мученика Бориса и Глеба въ одеждах чръвленых, и беста рукы дръжаща на рамех. Гребци же седяху, акы мглою оде-ани. Рече Борись: "Брате Глебе, вели грести, да поможемь сроднику своему князю Александру"». Перед нами не вымысел, галлюцинация от бессонницы, а типичное ноосферное явление, пробуждающееся в экстремальной ситуации, когда чувства и сознание человека до предела обострены.
    Александр принял ноосферное знамение как благословение, и с тех пор сродники Борис и Глеб окрыляли знамя его побед. В особенности это проявилось во время Ледового побоища. Сразу множество воинов увидело (понятно, что речь идет о внутреннем видении, то есть подключении к информационному полю ноосферы), как святые покровители Руси Борис и Глеб «даша ратнии плещи свои и сечахут их и гоняхут, яко по яеру, и не бе им камо утечи, и биша их 7 верст по леду до Суболического (западного. — В. Д.) берега; и паде Немець 500, а Чюди числа нет». Так говорится в Московском летописном своде конца XV века.

    ©Владимир Березин
    веб-версия:Петр Дейниченко