СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]





Они о нас:

- Ловелл С. Дачники

Rambler's Top100

Перед штормом

Нильсен Ф.С. Глаз бури / Пер. с норв. А Ливановой и Е. Прохоровой. – СПб.: Алетейя, 2004. – 348 с. 1000 экз. (о) (Историческая книга) ISBN 5-89329-651-6

Финн Сиверт Нильсен - никакой не финн, а весьма проницательный норвежец, человек редкой и романической профессии. Он - социальный антрополог. Социальные антропологи призваны проникать в самую суть чуждых, подча враждебных культур и постигать, как там все устроено.

Норвежец проник в самые недра советской действительности: в 1970 - начале 1980-х жил в питерских хрущобах и коммуналках, выпил с советскими людьми много водки и вел с ними душевные разговоры. Таил свои записи - Во-первых, КГБ еще не дремал, во-вторых, наши люди - известные показушники и вместо того, чтобы правду-матку резать, тут же бросаются на стол собирать.

Показуха - главный враг социальной антропологии. Ученый с самого начала в двойственном положении - он, конечно, ведет исследования, но в это самое время объекты его ученых изысканий изучают его самого. Нет никакой гарантии, что он общается с действительно простыми людьми. Как показала практика, информаторами чаще всего становятся те, кто сам интересуется иностранцами - по личным причинам или по долгу службы. И те, и другие всегда с радостью готовы поведать на секунду утратившему бдительность ученому именно то, что тот ожидает слышать - будь то сказания о Сыне Неба или рассказы о Ленине. Социальный антрополог вынужден принимать все за истину - однажды выразив недоверие или сомнение, он рискует утратить доверие вовсе; история знает примеры, когда ценой такой ошибки становилась жизнь ученого. А еще мужественных ученых подстерегают три великих опасности: местные пиршества, местный этикет и местная медицина. Иначе говоря, нужно обладать железной волей, что кушать всяких личинок и нахваливать, и железным здоровьем, чтобы не попасть потом в лапы к местному лекарю.

Одним словом, "в поле" у социального антрополога практически нет возможности проверять полученные сведения - единственным его оружием является, наблюдательность и здравый смысл.

К счастью, мистическая лениградско-советская аура не заморочила голову храброму норвежцу, и хотя подчас труд его напоминает сказания о пребывании в Йотунхейме - стране троллей и демонов - характер советских людей и советская действительность увидены в книге довольно верно.

В наши дни, когда ностальгия по "советскому" приняла огромный масштаб, а питерский державный дух отчасти пропитал и Москву, читать сей труд особенно занимательно. При этом лучше всего отнестись к нему как к особому типу современной прозы, где живые картинки нашего прошлого подчас напоминают фрагменты неизданных сценариев, скажем, Тарковского, а авторский текст - какие-то дзэнские наставления. "Правила и поток нельзя постичь изолированно...", "непознаваемое лежит в основе возводимых нами структур...", - пишет Нильсен, причудливо сочетая эти формулы с грубыми глыбами вроде: "Воздействие рынка на обособление сферы экономической циркуляции в плоских обществах" или "трансформация циклических компонентов времени в линейные последовательности". В итоге текст плотен и тяжел как тучи над Норвежским морем, но захватывает и держит читателя, прерываясь то яркими картинками советской жизни, то вдруг очень красивыми попытками проникнуть в глубинную ее суть.

"Центры (советского общества - П.Д.), выкристаллизовавшиеся из крайне открытой текстуры, малочисленны и слабы. Парадоксальность и неопределенность здесь повсеместны, как в частной жизни, так и в политике... Улицы Ленинграда - немые свидетели сложной организации текстуры, носителями которой они являются... Центры - хрупкие создания, мерцающие огоньки осознания в окружении тьмы... Мы должны привести наш собственный центр, наше "Я", в согласие со всей той областью текстуры, которой он порожден, так, чтобы наши реальные и мыслимые границы совпадали..." Если отвлечься от собственного значения терминов в этом отрывке, мы увидим за ним реальный зимний Питер конца 1970-х - всякий, кто проезжал в трамвае по полутемным окраинным проспектам, помнит эти мерцающие огоньки и некоторое особое питерское "смятение чувств". Совершенно не удивительно, что пассаж этот завершается анализом терапии, принятой в Обществе анонимных алкоголиков и рассуждениями о высшей воле, которая управляет и бутылкой, и самим "Я". Это уж совсем по-русски...

На самом деле центральной концепцией книги является метафора Лимба (почему-то переводчики предпочли писать это понятие "Лимбо"), понимаемого как "поле битвы между проспектом и двором, социальная реальность, символом которой является зона - пространство между ними". Дворы, по Нильсену, противостоят власти: "идет война". "Можно дезертировать или стать предателем - но война вездесуща. Более того, это битва, в которой нельзя победить, так как улицы есть и в сознании. Это как в Лимбе, преддверии ада, где добродетельные мудрецы древности коротают тысячелетия бессмертия, влача серое, однообразное существование. Это ни ад, ни рай, ни чистилище. Остается только ждать, коротая время в этом тихом месте, окруженном вращающимся хаосом, - в "глазу бури"".

Так вот, товарищи, мы с вами и жили. А теперь нас затянуло в поток, и мы мечтаем о возвращении к тихой пристани. Увы, возврат невозможен. Нильсен прекрасно показывает, почему.

На самом деле - и автор прекрасно сознает это - центральная концепция книги весьма туманна, потому что не может быть иной. Туман можно описывать или как физическое явление (и этим занимаются точные науки - физика или метеорология), или как туман - и это уже задача художественная. Социальная антропология, несмотря на все свои претензии на звание точной науки все же наука не точная. "Моя история, - пишет Нильсен, - как фильм Тарковского, не привязана к какому-либо определенному месту. Это история о текстуре - Лимбе, а текстура - это не место. а среда, из которой выкристаллизовываются места"...

«Сам я полюбил этот серый нежный, но ужасный мир», - пишет Нильсен. Вся книга проникнута любовью к этому миру и людям его населяющим. За псевдонимами: Оля, Вася, Игорь, Юра внимательный и знающий эпоху читатель довольно легко определит прототипы, скажем только, что за одним из этих псевдонимов таится Борис Гребенщиков, тогда еще не кавалер Ордена Почета…

Да, в некотором смысле мы были лишь тенями, населявшими царство мертвых. И поэтому правильным описанием лимба совершенно естественно становится картинка из жизни, смахивающая на вырезанные из "Сталкера" кадры, воспоминания о "Пикнике на обочине" и "Улитке на склоне".

© Петр Дейниченко