СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Тексты]
[Блог]




Rambler's Top100

Сплетение смерти и Москвы

Максимов Ф. Духов день. СПб.: Амфора, 2010. - 543 с. (ФРАМ)

Феликс Максимов — странный писатель. Он есть, но его как бы нет. Это потому, что тексты его, давно и широко представленные в Интернете, на бумаге до сих пор публиковались мало. А крупная проза — вообще не публиковалась. Едва ли это сознательный выбор — скорее, дело в том, что книги эти плохо вписываются в издательские форматы, в основном рассчитанные на тех, чей девиз — больше, проще, быстрее, кто любую замысловатость, неоднозначность и виртуозность отвергает с порога, а если для понимания требуется еще и кое-какая культурная база...

А в Интернете его читали, копировали всякий новый текст и даже читали друг другу вслух новые фрагменты романа «Духов день» (он известен еще под названием «Кавалер»). Было это года четыре назад — и вот отдельное издание. Возьмешь в руки — не оторвешься, хочется читать и читать. Странная, страшная книга, издательская аннотация не врет — целиком сотканная из черных звуков. Летом 2010 читать ее было особенно страшно. Вот, с самых первых строк:

«В году одна тысяча семьсот семьдесят первом третий Спас наступил в срок...
Девичий виноград в Донском монастыре налился кислым соком докрасна. Сам собой распустился по палисадам паслен-бессонник, сорный свирепый цвет. Из львиных следов пророс без спросу. Львиными ногами посетил Москву Господь. Седьмую неделю длились бездождье и засуха. Росли на востоке ярусами немилостивые медоносные облака. Рассеивались впустую в сумерках. По косым улицам писали городскую линию слепые, совсем деревенские плетни. Высокие заборы, посадские ворота, крыши — высоко вырезаны на скатах восьмиконечные кресты от сглаза. Москва по высям крыта тесом, лубом и соломой.
С креста на крест, со стрехи на стреху, с версты на версту просяным семенем растратился август.
Колодцы на перекрестках заколотили досками».
И этот невероятный по нынешним временам язык Феликс Максимов выдерживает полтыщи с лишним страниц, до самого конца, когда
«...выкатилась из холстины серая кошка.
Потерлась о ноги странницы. Спину напружинила и одним глазом моргнула.
Ни к чему дорогу разведывать, по запаху, до зуда — близки перелески на выселках, московские ясени. Жилье тесное, молоко, хлеб сырой и серый. Воды темные, броды мелкие. Белого города площади торговые, черные бани в овражках и березовые поленницы, шатровые кровли и купола...»

Нет, такого мы давно не читали, чуть не с самого серебряного века. Здесь расстановка слов, выбор их имеют значение — как имеют они значение в священной речи, в молитвах и заклинаниях. Вот и Макс Фрай, представляя книгу читателям в серии «Фрам», толкует эту речь как разговор со смертью — о смерти. Что ж, чумной бунт в Москве — подходящий фон, и выписан он живо, с полнейшей исторической достоверностью. (Формально «Духов день» - исторический роман, реалии конца XVIII столетия выписаны с большой тщательностью). Оно, может быть, все было и не так — но Максимов пишет так, что никаких сомнений не остается — точно так все и разворачивалось. Но это именно фон, хотя важнейшей частью этого фона становится странная судьба девочки лет десяти, в черной косынке в белый горох. Или, если хотите, судьба странной девочки, ибо нашел ее в зачумленном пустом доме каторжник Гриша Китоврас, вызвавшийся вместе с немногими отчаянными людьми собирать по Москве покойников — и за то освобожденный от наказания. Взял он себе ребенка, пожалел, окрестил заново — назвал Марусей, и стали они на Пресне жить, близ Ваганьковского кладбища, куда чумных мертвецов свозили. И жили так двадцать лет. «Во сне Гриша Китоврас старел. А Маруся не росла — из года в год оставалась прежней, как в тот день, когда нашел ее». Гриша-то про смерть все понимал, знал, что нельзя ее от себя отпускать ни на шаг...

А потом прослышал о них Кавалер, по пресненским кабакам ошивающийся. Юноша, невроятной красоты, воплощенный Эрос, пусть и невиннейший и хранящий целомудрие. «Тщеславный, властолюбивый, несносный», «ласково, как девушек — "душками" называл Кавалер по завещанию отцовскому преданных ему крестьян безымянных» — тысячи «душек», и денег не считал.. Либертэн в классическом духе французских просветителей — безбожник, жажадущий испытывать границу дозволенного. А где Эрос, там и Танатос, смерть идет рядом с Кавалером — а он порой и не ведает, с чем играет. Они неразрывны — и загадочной священной речью сплетает Максимов их в единую вязь... Кавалер — мы так и не знаем его имени, ясно, лишь, что он богат, родовит, но — младший, последний сын. Он испытывает судьбу, то и дело преступая грань — осознанно или в наивной невинности. Перешел — и выпустил демонов на свободу.. Волей-неволей Кавалер оказывается словно обручен со смертью... Там еще много чего есть — роман-то авантюрный. И тайная организация карликов, и скопческий «корабль», и зловещая старуха — и девочка в черном платке в белый горох, которая иногда возвращается, в разных обличьях, но всегда где-то рядом...

«Духов день» - совершенно московский, даже «микромосковский» — пресненский — роман. Пресня — и сюжетообразующее пространство, и полноправный персонаж повествования, вокруг нее все вертится и без нее не было бы ничего. Степень топографической точности такова, что немосквичу покажется, что без подробной карты и комментария он не сразу и разберется. Но это иллюзия — потому что Максимов пишет о Пресне давно ушедшей, от которой и следа почти не осталось, разве что направления главных улиц. О мертвой, ушедшей Пресне, об ушедшей Москве — по которой мы только в его книге и можем пройтись... И, когда читаешь, оказываешься вдруг там, в неизвестном нам допожарном городе, слышишь его, видишь и чувствуешь. Максимов говорит со смертью — похоже, разговор этот дал ему способность путешествовать во времени...

©Петр Дейниченко
Опубликовано в журнале "Читаем вместе"