СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Тексты]
[Блог]




Культурология в СЛОВОСФЕРЕ
  • Уле Мартин Хейстад

Rambler's Top100

Рождение европейцев

Хейстад У. История сердца в мировой культуре от Античности до современности / пер. с норвеж. С.Карпушиной, А.Наумовой. М.: Текст, 2009. - 317 с.

Когда нам порой хочется высказать все, что на сердце, мы не задумываемся, сколько смыслов прячется в этой простой фразе. А Уле Мартин Хейстад, профессор философии из Норвегии, задумался – и написал целую книгу об образе и роли сердца в различных культурах. Начинает он не с античности, как сказано в названии, а намного раньше – с древней Месопотамии и Древнего Египта. Образ сердца становится поводом для разговора о сущности европейской цивилизации и европейской концепции человека. А истоки Европы именно там – на берегах Нила, Тигра и Евфрата.

Хейстад с необычной ясностью показывает всю глубину различий между эпохами и культурами. Для нас и Гомер, и Платон равно принадлежат античности, но между ними – пропасть, причем куда более глубокая, чем между Платоном и нами. Разница – в понимании природы человека. И эта разница ставит барьеры между эпохами и культурами, преодолеть которые практически невозможно. Не помогают даже дошедшие до наших дней великие памятники литературы. "Мы читаем эпос Гомера по-иному, не так, как читали его современники или те, кто жил позже, в античную эпоху, и понимаем переживания героев тоже иначе. То, как гомеровский человек, викинги или люди Средневековья осознавали и воспринимали себя, других и жизнь, остается для нас загадкой. Между языком сердца и сердцевиной языка пролегает бездна, которую язык не в силах преодолеть", – пишет Хейстад.

Когда нам хочется подчеркнуть самые лучшие черты в человеке, мы, не задумываясь говорим: "большое сердце", "теплое сердце", "мягкое сердце". Избитые метафоры, но смысл их сегодня един для всех людей европейской культуры. Сегодня – но не тысячу лет назад. В Скандинавии в те времена предполагалось, что сердце настоящего мужчины должно быть маленьким, твердым и холодным. Сказать суровому викингу, что у него каменное сердце – вот настоящая похвала. Потому что дух – в сердце, а дух воина должен быть тверд. По-видимому, эта идея восходит к каким-то древнейшим представлениям – ведь и утонченные египтяне полагали каменное сердце "противоположностью слабому естественному сердцу из плоти и крови со всеми его недостатками", тогда как "твердое сердце было символом самоконтроля и благоразумия". Потому и вкладывали они каменного скарабея – символ сердца — внутрь мумии.

Не так было у жителей Месопотамии и древних евреев, и в особенности – у древних греков, хотя греческая античность вмещает два (если не три) совершенно различных и наследовавших друг другу представления о человеке. Человек гомеровского эпоса, человек в толковании Сократа и в интерпретации Платона мало похожи – общее лишь в том, что для греков сердце никогда не было главным, "для Гомера тело оживляется не за счет сердца, а за счет крови", более того, гомеровских героев нельзя считать и личностями в полном смысле слова – ибо для них "не существует четкого различия между 'я' и 'не-я'". И лишь спустя тысячу лет Демокрит, Сократ и Платон разрушают эту модель, противопоставив душу и тело. По Хейстаду, именно Платон сформировал существующее и доныне представление о человеке, согласно которому "центром человеческой личности является разумная душа". Далее эта концепция, противопоставляющая душу и тело, осложненная ветхозаветной традицией, перешла в христианство. На нее наложилась теория александрийского медика II века Галена об одушевлении крови и сердца, подготовившая "почву для возникновения, с приходом христианства, символов Крови Христовой и, позднее, Христова Сердца".

Надо заметить, что Хейстад рассуждает о дальнейшей эволюции понимания человека и символа сердца в средневековой Европе с атеистической точки зрения, так что едва ли христианам будет приятно читать его интерпретацию идей апостола Павла, блаженного Августина или Фомы Аквинского (о восточном христианстве автор даже не упоминает). Атеизм Хейстада, кажется, прямо восходит к атеизму Ницше, и слова немецкого философа, предпосланные первой части книги, – "Из всех средств самоутверждения сильнее всего человека возвышали во все времена человеческие жертвоприношения" – не эпатаж, но свидетельство пиетета. Рассуждая о трансформации концепции человека в эпоху Возрождения и в Новое время, Хейстад выстраивает непривычную, но вполне возможную линию: "Современный человек сформировался на основе тройного союза Монтень – Шекспир – Гете, к которому присоединился и Ницше". Разумеется, речь идет о европейском человеке – автор сознательно отказался от исследования традиций Южной и Востоной Азии и иных культур (исключение – экскурс в историю ацтеков); ислам же рассматривается как порождение той же ветхозаветно-античной традиции и во взаимодействии с европейской цивилизацией.

Искать в книге ответы на все вопросы не стоит, это популярный очерк, а не монография, в ней много суждений легковесных и, в сущности, недоказуемых. Но согласимся с главным выводом: "Будучи европейцами, мы не имеем никакой альтернативы сердцу как центральному символу нашего взгляда на человека".

©Петр Дейниченко
Опубликовано в журнале "Читаем вместе"