СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]




Rambler's Top100

Постсоветское общество и его враги

Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997 – 2002 годов. М.: Новое литературное обозрение, «ВЦИОМ-А», 2004. – 816 с. Тираж не указан. (п) ISBN 5-86793-300-8

Огромный том работ известного социолога – помнится, на рубеже 1980-х – 1990-х его яркие статьи потрясали публику – производит двойственное впечатление. Прежде всего, это публицистика, тексты, которые, как предупреждает автор, «писались в рабочем порядке, всегда наспех, в условиях хронического дефицита времени». Тексты разных лет – с 1997 по 2002 годы – созданные по самым разным поводам. Одним словом, такая ученая журналистика. Как правило, это недостаток. От ученого ждешь добросовестного исследования, а не сиюминутных суждений по горячим вопросам. Но в подходе Гудкова к составлению сборника есть один большой плюс – фактически «на выходе» получилась работа о противоречивом сознании советского ученого-гуманитария в новой российской действительности. «Для социологического анализа антропологии советского или постсоветского человека такие социально-психологические проявления как уныние, страх или различные фобии» дают интереснейший материал, сообщает нам аннотация. Так вот, мы знаем этого человека! Это – Лев Гудков. Да он сам этого не скрывает, отмечая в авторском предисловии: «Интересно говорить только о том, что в той или иной мере понимаешь и отмечаешь в самом себе».

Ничего дурного в таком подходе нет – вопрос только в том, что попадает в поле зрения автора, насколько широко это поле зрения. И вот здесь появляются проблемы. «Круг тематических вопросов, рассматриваемых в статьях этого сборника, определен характером исследовательской программы ВЦИОМ», - уведомляет автор в предисловии; к сожалению, ничего не говорится о том, почему программа была именно такова.

Ключевая идея, давшая название всей книги, - концепция «негативной идентичности». Собственно определение «идентичности» занимает едва ли не полстраницы и дочитать его до конца сможет разве что профессиональный лингвист. С «негативной идентичностью» проще – это «самоконституция от противного», выраженная «в форме отрицания каких-либо качеств или ценностей у их носителя», персонифицирующего все, что «неприемлемо для членов группы или сообщества». Проще говоря - первичная реакция на «врага» и все, что вообще кажется враждебным, на чужое и чуждое.

Выражается эта реакция в основном в виде «вечного брюзжания, разъедающего недовольства другими и собой, жалоб на неудачную жизнь, озлобленность, грубость и агрессивность окружающих». В социологических опросах массовые ответы людей в возрасте 40 – 45 лет окрашены «обидой на власть, на хроническую бедность, безысходностью и растерянностью». Этот эмоциональный фон на протяжении последнего десятилетия практически не меняется, отмечает Гудков. Оптимистов у нас нет, царствует «бессубъектное раздражение», проявления которого – и молодежные банды, и хамы-чиновники, и мат, и пошлая попса, и «Чапаев и пустота» (sic!). «Успех нынешнего постмодернизма, претендующего в России на статус философии как таковой и вытеснившего у образованной молодежи все другие направления методологии гуманитарного знания, обязан не какой-то особой своей продуктивности, а, напротив, внутренней вульгарности, разрешению на аморфный релятивизм, освобождающий от конкретного анализа и от необходимости отвечать за свои слова и поступки».

Видит бог, я тоже не в восторге от постмодернизма, и, возможно, все именно так и обстоит. Но какую иную философию предлагает образованной молодежи автор? И не есть ли этот пассаж классический пример того самого брюзжания: ведь на Западе постмодернизм процветает совсем в иных условиях? Конечно, постмодернизм – он один такой, но все же – не слишком ли просто все объяснять жаждой нарушения табу «в репрессивном обществе, где государство монополизировало сферу идеального и значимого»? Может, общество у нас и репрессивное, но чего никакое государство сделать не способно – так это монополизировать сферу идеального. Все теократии (не говоря уже о менее прочных идеологических системах) обращались в прах только из-за этой безнадежной претензии.

Без сомнения, негативная идентичность существует – в том числе и по отношению к государству, которое, как водится, взялось за введение единомыслия – а точнее, за насаждению новых смыслов и реалий. Не то что бы совсем чуждых – большая часть их жила и живет в сознании, но сам факт насаждения делает эти смыслы чужими. Помнится, в 1973 году мы с увлечением играли в «монополию», и никаких проблем в отношении курса акций, аккумуляции капитала и недружественных поглощений у тогдашних комсомольцев-восьмиклассников не возникало. Мы следовали правилам игры, с увлечением спекулируя недвижимостью, играя на разнице валютных курсов, скупая заводы и СМИ - хотя никакого отношения к окружавшей нас действительности игра не имела… Реальность, возникшая после 1991 года шокировала дорогих россиян не новыми реалиями, а в основном тем, что платой за нее стал распад СССР, а также – и не в пример больше – что все места в новой лодке оказались заняты все той же партийно-советской бюрократией. И новое государство почти немедленно сделалось чужим. «Мы» остались «мы» - «они» были по-прежнему «они». Общество и государство по-прежнему существуют раздельно. Это не так уж плохо – точно такую же картину мы видим и в «старых демократиях» Европы. Плохо то, что у нас общество немедленно начинает конструировать из государства образ врага, а государство – искать врагов в обществе.

Надо сказать, статья об идеологеме «врага» - одна из интереснейших в сборнике. Гудков, правда, исследует в основном советский период – но, кажется, механизм формирования подобных представлений универсален. Устойчивость этой идеологемы Гудков видит в отсутствии «новых символов» - а что делать, если «Отечественная война представляет собой опорный символ российской культуры для второй половины XX века», и «никакого другого смыслового пространства после этого не возникло»? Впрочем, есть еще один символ – одинокий и косноязычный интеллектуал, страдающий от того, что его никто не хочет слушать, попрекающий прочих интеллектуалов тем, что ценности их не претерпели изменений даже теперь, когда «цензоры и борцы стали издателями, а издатели – постмодернистами».