СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]



Обложка1



Rambler's Top100

Без личного мужества

Бенуа А.Н. Мой Дневник: 1916-1917-1918 / Вступит. статья Дж.Э. Боулта и Н.Д. Лобанова-Ростовского. - М.: Русский путь, 2003. 704 с., 3000 экз. (ВМБ. Серия «Наше недавнее». Вып.10)
ISBN 5-85887-163-1

Если вы не специалист и не истинный поклонник дневниковой прозы, - остерегитесь! Почти 400 страниц плюс 130 страниц вариантов и подробнейший комментарий - первая полная публикация дневников известного художника и историка искусства Чтение трудное и грустное: нельзя от всех требовать личного мужества, но очень обидно когда его не обнаруживаешь в человеке, в других отношениях вполне достойном.

Завязка для триллера: возвращается приличная семья из Крыма, и тут начинается... Грозовая атмосфера, беспорядки, мрачные предчувствия - наконец - переворот... Если поначалу еще удается просто отводить душу в разговорах с приятными людьми и в работе, то к началу марта общественная деятельность уже полностью выдергивает главу семьи из «домашнего халата»...

17 марта 1917 года Бенуа записывает:
«Очень выдающийся в моей личной жизни день. Я покинул свою «хату с краю» и «пущен в коловорот»! Вытащили меня Гржебин, Добужинский, Петров-Водкин и больше всего сам Горький. Я бы предпочел остаться зрителем и в стороне - больно все, что творится, мне чуждо...»

Желание остаться зрителем временами настолько сильно, что действительность поначалу предстает неким спектаклем , а дневник - театральной рецензией. Четкие мизансцены (группа министров слева, группа министров справа), Керенский производит «возбуждающее впечатление», «в нем чувствуется талант»...

Конечно, революция - спектакль - но не спектаклем же она исчерпывается. И столкновение с этим не-спектаклем для Бенуа становится почти трагическим. Чувствуется, что порой у него не хватает слов, чтобы определить свое отношение к происходящему, и тогда на помощь приходят газетные штампы, сплетни, общие места.

Обидно читать такое у человека тонкого и чрезвычайно внимательного к деталям. Но судите сами: «Моментами мне до слез жаль этого исчезающего нашего же прошлого, прямо продолжать жить не хочется! А потом, как вспомнишь какие-то «милостивые улыбки» всяких заперевшихся в оградах своих родовитости и сановитости бездарностей, всю «упадочную душу» этого отжившего мира, так становится до того тошно, что готов принести какие угодно жертвы, только бы не возвращаться в это болото». Искренно? Несомненно. Пошло? Увы...

Поначалу он еще иронизирует над Вырубовой, попавшей, по выражению Горького, «из полного неведения подлинной России в самую революционную квашню» - но от такой "квашни" разве убережешься? И чем круче заворачивает революция, тем чаще ирония уступает место раздражению, желчности - по отношению к своим же коллегам - не потому ли, что многие из них, как и Бенуа, в критический момент сказали себе: «Несмотря на все ужасы, связанные с «большевистским опытом», мои симпатии остаются пока на «их» стороне. Это плохой знак - это значит, что старый строй действительно обречен на полное уничтожение». Логики тут нет, а вот инстинктивное стремление принять в крайней ситуации сторону сильнейшего чувствуется. Ощущать себя рабом - гадко. А признаться в этом даже в дневнике - еще страшнее.

Запись сделана в январе 1918. Фигуральные «какие угодно жертвы» уже стали для страны вполне реальными и очень скоро и надолго примут размах, вряд ли когда-либо снившийся воображению художника. Лично же Бенуа и его семья отделались еще очень и очень удачно - все остались целы и невредимы, и когда после нескольких лет службы на посту управляющего отделами Эрмитажа в 1926 художника отправили за границу «в командировку от Наркомпроса» , думаю, ему не надо было долго объяснять, что это - всего лишь проявление милосердия. Некоторым приходилось бежать по льду Финского залива....

©Валентина Дейниченко
"Книжное обозрение"2003, №43
(опубликовано с сокращениями
под псевдонимом Маруся Лапотушинская)