СЛОВОСФЕРА: книги


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]




Rambler's Top100

Тоталитарный джаз

Аксенов В. Москва-Ква-Ква. – М.: Эксмо, 2006. – 448 с. 30100 экз. (п) ISBN 5-699-14718-7

У меня эту рецензию рука не поднималась писать. Потому что Василия Аксенова все знают, а меня – только Яндекс. Так вот, я скажу страшное. «Москва-Ква-Ква» - это неудача. Этот причудливый, бешеный, страстный, яростный текст – неудачный текст. Потому что сделан он по старинному детскому рецепту: смешать на одной тарелке все самое вкусное. Оно, может быть, и ничего – получилась бы этакая пицца или там пирог – но Аксенов зачем-то еще хочет попасть в струю, потрафить читательскому спросу на гламурно-глянцевый сталинизм. Даже если на самом деле хочет этот спрос высмеять. Тут всякий найдет свое счастье. «Эх, люди жили, - скажут одни, - икра, «Греми», ЗИС, спецбуфет, дорожки ковровые»… Интеллектуалам потрафит новая интерпретация мифа о Тезее. Кто-то встретит здесь явные ассоциации с «Островом Крым», прозой Кабакова и даже, прости господи, с «Тайным советником вождя»

Аксеновский фирменный прием в этой книге доведена до логического завершения; здесь всё соединено со всем. И очень прочно, как в старинной кладке, где на каждый кирпич шло по сырому яйцу. Получившийся текст столь прочен и вязок, что удерживает внимание читателя от первой до последней страницы. Не по любви - в банальной фразе «оторваться невозможно» есть и некая неприятная сторона. Текст вас держит даже против вашей воли, потому что в нем – все лучшее, что может предложить Аксенов. Но если «Бочкотара» и «Мой дедушка – памятник» поражали невероятной легкостью, как сказали бы сейчас, безбашенностью, то здесь все слишком навязчиво, словно автор хочет показать: гляди, я старый - а вон как могу завернуть! Куда вам, нынешним!..

Нет, понятно, что Аксенов хотел создать некую квинтэссенцию сталинского «Большого стиля», ныне пестуемого властями и почитаемого забывчивым народом. Чтобы панно и мозаики московского метро стали окнами в иную реальность, чтобы ожили фигуры, украшающие сталинские «высотки», и шагнули бы в мир эти читающие девушки, мускулистые юноши, счастливые дети, рабочие с отбойными молотками и колхозницы с тяжкими снопами… Видите, как затягивает этот стиль, как хочется перечислять дальше и дальше приметы того славного несбыточного времени, когда героиня романа Глика стояла на террасе своего этажа, а платье трепетало под порывами ветра. Иногда вздымалось выше колен, когда пыли в городе почти не было, а осадков в виде гари тоже недоставало… Впрочем, это уже Аксенов, но не могу остановиться – эти строки я читаю с тем же чувством, что перелистывая второе издание Большой Советской энциклопедии, где на плоской земле реализуется Великий план преобразования природы, где тянутся над полями провода и идут колоннами троллейбусоподобные электротракторы, где есть место всем великим стройкам...

Его Глика живет в высотке на Котельнической набережной, она красавица, умница, спортсменка и преданная сталинистка (вот только на комсомольские собрания почему-то не ходит), словом, такая замечательная девушка, что «у читателя может сложиться впечатление, что Глику Новотканную постоянно сопровождает хорошая погода». Она – небожительница. Не случайно именно в небесах, в полете, открывает ей таинства любви летчик-герой Моккинаки. Ее мать, Ариадна Новотканная - жрица любви и хранительница державы, отец – секретный физик, друг Берии… Оттуда, с небес, обычная жизнь почти не видна – и лишь изредка она прорывается в книгу авторскими мемуарными отступлениями, слепящими, словно черно-белые документальные кадры. В этих небольших эпизодах – подлинный Аксенов, еще не спрятавшийся в скорлупе маститого писателя. Здесь – ключевые фразы, здесь является автор – Так Такович Таковский, с сомнительной биографией и еще более сомнительными вкусами и взглядами, здесь высказано прямо все то, что изящно, на потеху публике только проступает на десятках соседних страниц – презрение.

Собственно, именно презрение – главное чувство, оживляющее вычурную, словно сталинский «большой стиль», конструкцию романа. «Вот шляюсь я в 1952-м таким мрачневским чайльд-гарольдом вокруг высотного дома, саркастически наблюдаю все эти гранитные фигуры, колоннады и башенки с шишечками. Презираю от всей молодой души стиль и роскошь сталинской аристократии. Интересно, что выступаю здесь как представитель какого-то другого стиля, а вовсе не человек нищеты», – вспоминает Аксенов, и, переходя к дню сегодняшнему, продолжает: «Подхожу я к какому-нибудь высоко-генеральскому дому с козьими рогами на карнизе, с кремом по фасаду, с черномраморными вазонами, которые когда-то глубоко презирал всеми фибрами молодой футуристической души, и вдруг чувствую необъяснимое волнение. Ведь это молодость моя шлялась здесь и накручивала телефоны-автоматы по всей округе, ведь это наши мечтательные девушки росли в этих домах; и презрение вдруг перерастает в приязнь».

Это раздирающее ткань книги чувство парадоксальным образом и скрепляет ее. Аксенов презирает и ненавидит тех, о ком пишет – и не может отделить от них юного себя, интеллектуала, стилягу, поклонника джаза… Скажут – автор включает себя в сюжет. Нет, это сюжет захватывает, затягивает автора, не дает ему вырваться, превращает его всего лишь в одного из второстепенных героев. Читатель следит за фантасмагорической линией противостояния Вождя народов и кошмарных агентов Тито, за страстями в любовном треугольнике, участниками которого стали Глика, бравый поэт Кирилл Смельчаков (чуть-чуть от Симонова, чуть-чуть – от Смелякова) и не менее бравый летчик Моккинаки… Что нам Так Такович на фоне столь великих потрясений? Что нам зэка Юрка Дондерон, на диковинных крыльях спланировавший с башни? Публика ныне жаждет величия – и Аксенов дал ей полную чашу этого конспирологически-державного сиропа. Конечно, это пародия – но сироп столь крепок, что начисто разрушил роман, превратив его в феерию-буффонаду для цирка или даже для кукольного театра. С учеными тиграми, полетами под куполом, иллюзионистами и барабанной дробью. Тонкая джазовая пьеса вдруг перешла в звуки духового оркестра, сменившегося вдруг композицией в духе лайбаховского «тоталитарного рока».