СЛОВОСФЕРА: люди


[Все книги]
[Главная]
[Новости]
[Тексты и вокруг: блог]



Опал Уайтли


The Atlantic Monthly
Эллери Седжвик
Анри Орлеанский
Удайпур



Это издание обнаружилось в каталоге Библиотеки иностранной литературы в Москве:
Whitley, Opal. The Story of Opal. The journal of an understanding heart. Boston, The Atlantic monthly press, 1920.
Rambler's Top100

Зовущая в леса. Печальная история Опал Уайтли


В 1948 году в одном из домов лондонского пригорода Хэмпстед нашли умирающую от голода женщину. Вся ее квартира была завалена книгами и записями. Женщина назвалась Франсуазой-Мари де Бурбон, однако очень скоро стало известно, что это американка по имени Опал Уайтли, страдавшая душевным заболеванием. Ее поместили в старинную больницу Нэпсбери в нескольких милях севернее Лондона. Там ей суждено было провести около четырех десятилетий. Впрочем, по некоторым свидетельствам, ее уже не слишком интересовал окружающий мир. Между тем, именно его красота, воспетая юной Опал за несколько десятилетий до этого, принесла ей славу. Вслед за славой пришло незаслуженное презрение и забвение. И все же ее дневник и по сей день остается классикой американской литературы и одним из самых необычных ее произведений.

Опал Айрин Уайтли жила долго и несчастливо. Мы будем говорить о ней в прошедшем времени, хотя не исключено, что она была жива еще в 1990-е, навсегда отгороженная от нашего мира, мира, который она любила, и которым восхищалась. Во всяком случае, в 1986 году американский журналист Бенджамин Хофф, не один год потративший на изучение ее биографии, достоверно знал, что она жива, хотя ей было уже под девяносто. Руководство больницы не позволило ему встретиться со своей героиней, мотивировав это тяжестью ее болезни. Поэтому многие вопросы так и остались непроясненными. Спросить больше не у кого - все, кто знал Опал близко, умерли много лет назад. Как бы то ни было, Опал была поистине удивительной личностью. Кто знает, родись она в другое время и в другом месте, может быть судьба ее сложилась бы иначе. Может быть, ее хрупкая душа просто не выдержала столкновения с примитивной рациональностью двадцатого столетия? Сам Хофф утверждает, что подлинная жизнь Опал Уайтли была далеко не так интересна, как то, что о ней напридумывали. Позволим себе не согласиться.

Тайный дневник

Опал Уайтли родилась 11 декабря 1897 года в Колтоне, штат Вашингтон. Незадолго до того, как девочке исполнилось пять лет, семья Уайтли переехала в Уэндлинг в орегонской глубинке, а год спустя - в Уолден, поселок лесорубов, расположенный близ быстро разраставшегося городка Коттедж Гроув. Там и начала Опал вести свой удивительный дневник. Тогда ей было только пять лет. Она хранила его в дупле в соседнем лесу.

Внешне дневник этот представлял собой куски оберточной бумаги, с обеих сторон от края до края исписанных цветными карандашами. Опал писала печатными буквами, используя свою собственную систему записи. Вот его первые строки:

TODATHEFOA
KSGONAW
На первый взгляд, типичный дневник маленькой девочки. Но с первых же слов он захватывает вас ясными образами, необычными именами, странно построенными, совсем недетскими фразами... И уже почти не удивляешься, читая в нем строки из католической литургии, французские названия растений или описания событий в средневековой Франции.

Родители Опал говорили, что она уже в три года складывала слова по букварю. В пять лет она пошла в школу, став там самой младшей ученицей. За один год она прошла два класса. Ее отец и друзья детства вспоминали, что она "всегда что-то писала". В однокомнатной школе в Уолдене учительница читала второклассникам вслух мифы Древней Греции. Потом ученики записывали то, что им удалось запомнить, а после того, как учительница исправляла ошибки, печатными буквами переписывали это в свои тетрадки для сочинений. Похоже, что это раннее знакомство с героями мифов послужило фундаментом раннего интереса Опал к классическим именам, которыми она, ко всеобщему восхищению, называла своих друзей - животных и деревья.

Любознательность ее казалась ненасытной. Опал перечитала все книги, какие были в доме и у соседей. Она задавала вопросы всем, кому только могла их задать. Отец ее вспоминал, что она могла до поздней ночи спрашивать его о самых разных предметах, и всегда внимательно выслушивала ответы. По словам знакомых, в шесть лет она уже говорила как взрослая. И обычно ее друзьми становились не дети, а молодые взрослые, такие, как пара, которую она называла "Милая Любовь и ее муж"; слепая девушка - "Девушка, лишенная зрения" и "Человек, который носит серые галстуки и добр к мышам" - рабочий с соседней лесопилки. Хотя лучшими ее друзьями были Томас Чаттертон Юпитер Зевс - "самый милый лесной мыш"; Ларс Порсена Клюзийский - "очень мудрый ворон" и Храбрый Гораций - "такой прекрасный пес".

Все свое свободное время Опал проводила в прогулках по лесу. Там у нее везде были друзья. Отец ее говорил, что она могла приручить любую лесную тварь. А другие люди помнили, что "птицы и бабочки прилетали к ней и садились ей на руки и на плечи".

Опал очень любила маленьких детей. Они, в свою очередь, были очарованы ею. Они следовали за ней повсюду, и многие на долгие годы сохранили память о той атмосфере чистой радости и любви, которую Опал создавала вокруг себя. Опал мечтала, что когда-нибудь будет писать для детей книжки об обитателях полей и лесов. Надо сказать, что научно-популярные журналы для юношества в те годы отличались сухостью и краткостью изложения и не слишком вдохновляли читателей. Редакторы их полагали, что вдохновению не место в мире строгой науки, Опал же не мыслила, что можно любить природу без вдохновения.

С ее любовью к природе могла сравниться ее религиозность, ярко проявившаяся уже с первых дней ее школьных занятий. Очень скоро Опал могла наизусть читать длинные отрывки из Священного Писания, а многие жители Коттедж Гроув убеждены были, что эта девочка знает Библию наизусть от корки до корки. И знакомство с языком Библии отразилось в ее дневнике.

Когда Опал было восемь лет, она стала членом местного отделения "Молодежной Христианской Силы" (Junior Christian Endeavour), фундаменталистской религиозной организации, ставившей своей целью духовное просвещение молодежи в глубинке. Семья Уайтли жила тогда неподалеку от Коттедж Гроув в поселке лесорубов Стар. Именно там Опал впервые начала преподавать. Ей тогда было тринадцать лет. В 1920 году тогдашний президент "Молодежной Христианской Силы" вспоминал:

"Я впервые встретил Опал на собрании нашей организации в 1911 году. Я заметил темноволосую девочку не старше 13 лет, не сводившую с меня больших карих глаз... Я не мог не заметить ее восторженного лица. Я говорил о необходимости развивать молодежные общества. Я сравнивал детей с цветами, которые Господь насадил в нашем великом саду. После собрания эта невысокая темноволосая девочка вместе с матерью подошла ко мне. Она рассказала о своей любви к природе, и говорила с таким увлечением, что я уже тогда увидел в ней будущего сотрудника нашей организации. И я посоветовал ей собирать в Стар детей и рассказывать им о природе".

Скоро кружок Опал приобрел известность. На своих занятиях она рссказывала о жизни леса и его обитателей. Родители приводили к ней детей из соседних поселков. Местный журналист вспоминал о беседе, которую Опал провела в самодельном музее естественной истории. Обе его комнаты были завалены экспонатами. Опал рассказывала о бабочках, мотыльках и горных породах из своей коллекции, называя их по-латыни и по-английски, даже не глядя на этикетки. При этом ее маленькие ученики прекрасно усваивали урок.

Несмотря на принадлежность Опал к фундаменталистской организации, ее собственная форма религии более походила на ту, которую практиковал Франциск Ассизский. Опал вовсе не проявляла желания проповедовать кому-либо Евангелие. Вместо этого она стремилась пробудить в детях интерес к проявлению духовных сил в окружающем мире, к тому, что они касаются всех, кто видит и слушает. "Господь сотворил природу, -- как-то сказала она. - Мы учимся любить Его, постигая Его творение и Его создания".

По воскресеньям, а иногда и в будние дни, Опал по вечерам приводила ребятишек из поселка в свой лесной храм. Ковер мха покрывал в нем пол, хрупкие лесные цветы росли в проходах, ветви огромных деревьев были его сводами. Дети садились на покрытые мхом стволы и слушали, как поют птицы в кронах деревьев. "Иногда мы вообще не разговариваем", -- говорила Опал. Одна из ее маленьких учениц позже вспоминала:

"Опал не просто читала нам Библию. Она рассказывала нам истории. Как-то у нас был урок, посвященный Воскресению, и Опал сказала, что умерший - словно семечко, которое кладут в землю, и нельзя считать его мертвым, потому что потом из него прорастает прекрасный цветок. И смерть человека - вовсе не конец, а рождение в новую жизнь. И она рассказала нам о гусеницах, которые засыпают в своих коконах, чтобы потом перевоплотиться в прекрасных бабочек. Она всегда объясняла все на таких примерах, и мы сидели как зачарованные".

Родители небесные и земные

На одном из собраний юная Опал говорила о Боге, который повсюду, и каждая тварь, каждая травинка, каждое дерево в лесу - все свидетельствует о его присутствии. Слушатели были покорены ее речью, и с удивлением вспоминали, что всего за несколько минут до нее Опал едва была способна участвовать в разговоре - сидела, опустив голову, отрешенная от всего, отвечала односложно и невпопад.

Хофф, собравший немало свидетельств о детстве и юности Опал, считает, что уже тогда она проявляла "признаки шизофренического поведения". В частности, одна из ее странностей заключалась в стремлении мало есть, отказываться от пищи. Иногда Опал просто забывала о еде. По мере того, как Опал взрослела, странности ее проявлялись все чаще и чаще. Люди называли ее "тихоней", "не от мира сего", "странной" - и она же казалась им "очаровательной", "очень привлекательной", "первой, готовой прийти на помощь". И оба этих описания соответствуют ее личности.

Вот строки из дневника Опал:

"Сегодняшний день - день одиночества. Я каждый его час скучала по своей небесной маме и небесному папе. В школе весь день я на переменах писала им письма на серых листьях, которые собрала по пути в школу. И на листьях рассказывала им, как я скучаю".

Душевное нездоровье Опал проявлялось, по-видимому, и в периодических ее заявлениях о том, что она на самом деле вовсе не Опал Уайтли. Уже в первые дни в школе Опал рассказала нескольким людям о том, что она - приемный ребенок, а настоящие ее родители (она называла их небесными, или ангельскими, родителями) жили совсем в другой стране и были другой национальности. Она говорила, что они много гуляли с ней и рассказывали ей об истории, а отец беседовал с ней о животных и растениях. В конце концов, Опал стала говорить, что, когда ей было около четырех лет, отец ее погиб во время экспедиции в какую-то экзотическую страну, а мать утонула при кораблекрушении. После этого, рассказывала она, ее увезли в долгое путешествие, и она заменила собой настоящую Опал, которая незадолго до этого умерла. А случилось это, когда миссис Уайтли и две ее первых дочери ездили в Уэндлинг.

У этой истории было несколько вариантов, различавшихся деталями. Так, в одной из версий Опал говорила, что девочек подменили еще в родильном доме.

По словам Опал, настоящее ее имя было Франсуаза, а ее настоящим отцом был естествоиспытатель Анри Орлеанский, принц из династии Бурбонов. Хотя женщина, которую она называла своей настоящей матерью поначалу была фигурой туманной, со временем образ ее стал ярче. Опал стала говорить, что ее матерью была кузина принца Анри, принцесса Мари, тайно сочетавшаяся с ним браком. Однако спустя некоторое время Опал говорила, что ее настоящей матерью была австрийская эрцгерцогиня, которая вовсе не утонула.

Как ни странно, у этой фантастической истории было реальное основание. В августе 1901 года, когда Опал шел четвертый год, принц Анри Орлеанский действительно умер во время своей экспедиции по Индии и Индокитаю. Каким-то образом Опал узнала об этом. Кстати, это стало причиной ее серьезного увлечения Индией. Позднее Опал вспоминала, что в детстве хотела стать миссионером в этой стране и часто говорила своим школьным товарищам, что отправится туда, когда вырастет.

В поселке рассказам Опал особого значения не придавали. Она обладала явным сходством с остальными членами семьи Уайтли, она выглядела точно так же, как и та Опал, которую якобы подменили, помнила людей, животных и события в Колтоне; наконец, она не говорила по-французски, что было бы невероятно, если бы ее воспитывали таким образом, как она расказывала. Однако у людей посторонних ее история вызывала интерес, поскольку в интеллектуальном отношении Опал разительно отличалась от других членов семьи Уайтли. Она одна-единственная из них испытывала любовь к живой природе... А кто-то вроде бы слышал, как миссис Уайтли говорила, что Опал - не ее дочь. Хотя какая мать не упрекает так своих детей, когда те ведут себя неправильно?

Похоже, что небесные родители из дневника Опал наделены лучшими чертами ее настоящих родителей, прежде всего отца, полагает Хофф. Может быть, именно поэтому она так мало место уделила в своем дневнике этому человеку, которым явно восхищалась.

Отец Опал, Чарльз Эдвард Уайтли, работал в лесах вокруг Коттедж Гроув сначала простым лесорубом, а потом и десятником. По происхождению он был франко-канадцем с примесью индейской крови. Это отразилось и во внешности Опал. Он был мягким, тихим человеком, любившим рассказывать всякие истории. Сам он природой не слишком интересовался, но Опал очень любил и предоставил ей для занятий и коллекций целых две комнаты.

Мать Опал, Мэри Элизабет Скотт Уайтли читала детям стихи и волшебные сказки. Она была доброй, чувствительной женщиной, поощрявшей в Опал любовь к литературе, музыке, истории и театру. В детстве Опал не была близка с матерью, однако позже положение изменилось. Единственным разногласием между ними оставалось пристрастие Опал к естественным наукам, которое мать считала излишним в жизни домохозяйки, - а именно такую судьбу она предполагала для своей дочери.

Еще одним человеком, черты которого воплотились о образе "небесных родителей", был дядя Опал - шахтер и натуралист-любитель Генри Пирсон, развлекавший юную племянницу рассказами о прирученных и спасенных им зверях и птицах и сказками из их жизни.

Без дневника

Опал было уже тринадцать лет, когда однажды она вся в слезах вбежала в дом своих знакомых. В руках у нее была большая шляпная коробка. Оказалось, что ее младшая сестра Фэй нашла дневник и разорвала его на мелкие кусочки. (Есть несколько свидетельств, в том числе от одного из учителей Опал, что эта сестра постоянно уничтожала принадлежащие Опал вещи, особенно ее книги и рисунки). Друзья Опал осмотрели клочки дневника, которые девочка принесла с собой в коробке. Позднее они описали то, что увидели в тот день: куски оберточной бумаги, конвертов, коробок, исписанные детскими печатными буквами. Они сохранили коробку, и впоследствии это позволило восстановить записи. Но с этого времени жизнь Опал изменилась. Начался, может быть, самый счастливый период ее жизни - время всеобщего признания и недолгой славы.

В 1915 году, когда Опал было семнадцать лет, секретарь "Христианской Силы" приехал в поселок с инспекцией. Он был поражен тем, как продуктивно Опал работает с детьми и взрослыми и направил восторженный доклад. Вскоре после этого Опал пригласили выступить на ежегодной конференции организации в городе Юджин, в 20 милях от Коттедж Гроув. Ее выступление настолько поразило участников конференции, что ее выбрали председателем редакционного комитета. А вскоре ее избрали руководителем орегонского отделения "Христианской Силы". Качество работы Опал говорит само за себя. До того, как ее избрали на этот пост, у общества было 15 отделений в Орегоне. За два года ее руководства их число увеличилось до сотни.

Во время конференции в Юджнине Опал жила у тетки. Ей удалось выкроить время, чтобы посетить расположенный в этом городе Орегонский университет. На его руководителей девушка произвела едва ли не более сильное впечатление, чем на участников конференции. Местная газета рассказала читателям о реакции университетской администрации.

"Такое случается не чаще, чем раз в поколение, -- говорил заведующий отделением геологии Уоррен Смит. - Она знает геологию лучше, чем многие студенты, закончившие мое отделение. Она может стать одним из величайших умов, которые когда-либо рождал Орегон и настоящим приобретением для всего университета".

Тем не менее, университет не стал изменять правила приема даже ради Опал. Она получила лишь небольшую поощрительную стипендию. Весной и летом 1915 года Опал работала, чтобы накопить денег на образование и училась заочно. Через год она закончила школу и в конце 1916 года стала студенткой Орегонского университета.

Свободное от занятий время Опал проводила в университетской библиотеке и музее. Она не упускала ни секунды: говорили, что она перечитала книг больше, чем любой студент или преподаватель за всю историю университета. Она читала во время еды, на прогулках, когда бежала на занятия или просто устроившись под деревом. Преподаватели и сокурсники помнят ее как застенчивую, дружелюбную, очень женственную девушку, которой нравились кружева и нарядные платья, но которая в погоне за бабочкой вполне могла ворваться в аудиторию во время занятий. Супруга президента университета однажды увидела, что Опал поет, стоя на коленях. Перед ней, явно наслаждаясь ее вниманием, извивался дождевой червь.

Весной 1917 года Опал выбрали делегатом от штата Орегон на национальный съезд "Христианской Силы" в Нью-Йорке. Опал готовилась к этой поездке, но она так и не состоялась. В конце мая умерла после долгой болезни ее мать (у нее был рак). Почти тогда же умер дед Опал Леонидас Скотт. Вернувшись с похорон, Опал почти не проявляла интереса к предстоящей поездке. Не проявляла она интереса и к оставшимся членам своей семьи. Впрочем, охлаждение отношений было взаимным. Уайтли были шокированы тем, что внешне Опал не проявляла никаких признаков скорби по умершей матери. В последний день жизни матери бабушка попросила Опал остаться дома и проститься с матерью. "Нет, у меня занятия", -- ответила та, и решительно направилась к двери. Позднее она выражала свою печаль в письмах к друзьям и часто приносила цветы на могилу матери, звала ее по ночам... Но семья все больше и больше избегала ее.

Смерть матери и активная общественная деятельность не могли не сказаться на успеваемости Опал. Семестр она окончила с плохими оценками, и ее лишили стипендии. Летом 1917 года она ездила по Орегону, выступая с лекциями, чтобы заработать на второй год обучения. Вот названия некоторых из них: "В лесах", "В полях", "Ближе к сердцу природы". Чтобы на ее выступления могли приходить и бедные люди, она настояла на том, чтобы плата за билет не превышала 10 центов, вне зависимости от того, где она выступает. Как-то в Гладстоне ее беседу о птицах и цветах северо-западного побережья Америки слушали более трех тысяч человек одновременно.

Заработанных лекциями и случайными приработками денег хватило на шесть месяцев учебы. Опал тогда жила самостоятельно в маленьком домике на окраине университетского городка. Она быстро превратила свое жилище в музей, наполнив его более чем 16 тысячами экспонатами по естественной истории. Одновременно она увлеклась генеалогией. Это подтолкнуло ее к тому, чтобы изменитьсвое среднее имя с Айрин на Стэнди, поскольку она выяснила, что в этой линии ее семьи был титулованый предок. Тогда же она посещала цикл лекций по психологии. Второй год пребывания Опал в колледже ознаменовался тем, что она основала клуб любительниц природы для молодых женщин, которые питали интерес к естественным наукам, искусству и музыке. Опал предполагала, что члены клуба станут учить детей, используя принципы и методы, которые она сама эффективно использовала. Кроме того, они должны были стать управляющими будущего детского музея, который должен был "открыть девочкам и мальчикам волшебную страну, лежащую за дверями их домов". В музее должны были быть представлены детские работы со всего штата, и сами дети должны были стать в нем хозяевами.

Голливуд и "Волшебная страна"

Вскоре после объявления о планах создания музея Опал уехала в Южную Калифорнию. Ей нужны были деньги, чтобы продолжить учебу и свои литературные занятия. Она взяла с собой все самое ценное, в том числе собрание экспонатов по естественной истории. Впоследствии она хранила их в Лос-Анджелесе на складе, владельцем которого был отец одного из ее знакомых. С собой она взяла и подборку собственных фотографий в разных костюмах и позах. Она надеялась на Голливуд, и обошла множество студий. Утром ее переполняла надежда, вечером - разочарование. Через шесть недель она сдалась.

Тем не менее, лекции ее по-прежнему имели успех, и число слушателей все время возрастало. Их привлекали необычные названия: "Музыка природы и ее музыканты"; "Вдоль дороги"; "Взаимоотношения между природой и искусством". Она учила детей двадцати одной национальности. Те, у кого не было денег на билет, занимались бесплатно. Воодушевленные родители призывали ее выпустить свои лекции в книге, и тогда Опал задумала книгу "Волшебная страна вокруг нас" - первую из серии книг о природе, написанных специально для детей. Проспект ее она разослала самым влиятельным семьям Америки и Европы, и с помощью займов, авансовых платежей и пожертвований смогла собрать 9400 долларов - немалую по тем временам сумму - для ее издания. Богатые подписчики должны были получить роскошный том в кожаном переплете, а менее дорогая версия должна была поступить в продажу.

Чтобы выкроить время для книги, Опал во время летних каникул сократила количество своих занятий до одного дня в неделю. Через три месяца изматывающей работы рукопись была готова. В декабре 1918 года она была напечатана. В ней было 274 страницы, 126 из них занимал текст, 15 были отведены фотографиям, а 91 - цветным иллюстрациям.

"Волшебная страна вокруг нас" представляла собой смесь из рассказов Опал, наблюдений за животными и растенями, описаний ее уроков, выписок из ее школьных тетрадей и уцелевших (более поздних) фрагментов ее дневника, поэтических цитат. В некоторой степени ее можно сравнить с книгой Генри Торо "Уолден".

По мере того, как книга печаталась, Опал вносила в текст изменения. Наконец, когда собралось несколько сот экземпляров непереплетенных страниц, в том числе 35 страниц цветных иллюстраций, типография потребовала еще 600 долларов, чтобы оплатить правку. Денег у Опал больше не было. Поэтому набор рассыпали, а клише с оставшимися иллюстрациями уничтожили. Фактически это уничтожило и Опал Уайтли. Она утратила всю свою энергию и энтузиазм, и почти лишилась воли к жизни.

Через некоторое время Опал собрала достаточно денег, чтобы оплатить переплет примерно 300 экземпляров своей книги. Утраченные цветные иллюстрации она заменила репродукциями с открыток, картинками из определителей и журналов, а многое дорисовала сама. Труд этот был долгим и утомительным, но в конце концов большая часть переплетенных книг была закончена и разослана подписчикам. В ответ Опал получила письма с выражением признательности от таких известных людей, как Теодор Рузвельт или Уильям Тафт. Министр образования США Клэкстон писал: "Я с интересом и удовольствием прочитал вашу книгу. Я конечно был бы очень рад, если бы она была в каждой школе Соединенных Штатов". Друзья убедили Опал взять "Волшебную страну" на Восточное побережье и показать там издателям. Она заняла денег, и в июле 1919 года отправилась в Бостон.

Возвращение дневника

У Опал почти не осталась денег, когда в один сентябрьский день она пришла в редакцию престижного бостонского журнала "Атлантик Мансли". Незадолго до этого начался выпуск книжного приложения к журналу, и кто-то посоветовал Опал поговорить с редактором.

Редактором был Эллери Седжвик, один из самых уважаемых людей в американском книгоиздании. Он просмотрел книгу, не нашел ее особенно интересной и сказал Опал, что вынужден отклонить рукопись. Куда более любопытной показалась ему личность автора. Седжвик спросил девушку, откуда она. Заинтригованный ее рассказом, он спросил, не сохранила ли она свой детский дневник - он хотел бы увидеть его. Опал, нервы которой были на пределе, не выдержала и разрыдалась. Она рассказала Седжвику о судьбе дневника. Редактор ответил, что хотел бы увидеть хотя бы его клочки - если, конечно она сохранила их. К счастью, коробка с разорванным дневником все еще хранилась на складе в Лос-Анджелесе. Опал попросила прислать ее, и вскоре остатки дневника были у нее.

Она осталась на восточном побережье, чтобы воссоздать свой дневник из разрозненных клочков бумаги. По настоянию Седжвика она переехала в просторный дом его тещи. В работе ей помогали члены семьи редактора. Седжвик вспоминал, что когда клочки бумаги высыпали из коробки, ими была завалена добрая часть пола обширной спальни. Год спустя, в предисловии к публикации части дневника, он описал процесс подгонки клочков друг к другу.

"Их были сотни и сотни, можно сказать - мириады. Некоторые - с половину бумажного листа, но в основном такие, что на них едва умещались одна-две буквы. Бумага была всех оттенков, типов и размеров - все, на чем можно было писать. Дневник за первые годы был написан печатными буквами так плотно, что когда клочки подгоняли друг к другу, не оставалось места ни для одной буковки. Более поздние фрагменты были написаны уже прописью, тщательным детским почерком, а на совсем поздних почерк был уже почти взрослый".

Восстановление дневника потребовало поистине титанического труда. Опал непрерывно работала на протяжении девяти месяцев. Все это напоминало головоломку-паззл, только много сложнее - ведь бумага была исписана с двух сторон.

Весь дневник состоял почти из четверти миллиона слов. Около 70 тысяч из них более или менее определенно можно отнести к записям, которые Опала сделала в возрасте шести - семи лет.

Работала Опал чрезвычайно методично. Вначале клочки подгонялись друг к другу таким образом, чтобы составился прямоугольный лист. Здесь неожиданно помогло то, что в детстве она писала цветными карандашами. После этого устанавливалась последовательность листов, а потом - эпизодов. Когда очередной фрагмент обретал цельность, его печатали на карточке, и таким образом составилась картотека, сделавшая бы честь музею средних размеров. После того, как карточки образовывали некоторую последовательность, рукопись перепечатывали в том виде, в каком она была первоначально записана. При этом использовались заглавные буквы (все записи за первые годы были сделаны печатными буквами одинакового размера), добавлялась пунктуация, которой вовсе не было в оригинале, и для удобства читателей исправлялось правописание. Кроме того, перед публикацией Опал изменила имена некоторых второстепенных персонажей.

В начале марта 1920 года фрагменты дневника за первые два года появились в нескольких номерах "Атлантик Мансли", вызвав невиданный приток новых подписчиков. В сентябре издательство "Атлантик Мансли Пресс" выпустило книгу, озаглавленную "История Опал: дневник чуткого сердца".

Отречение

Книга вызвала сенсацию. Уставшие от войны, лишившиеся иллюзий американские читатели обратились к тому, что журнал называл "возрождением духа детства". Спустя несколько недель после выхода в свет об этой книге заговорили все. И нигде не говорили о ней больше, чем на родине Опал, в Коттедж Гроув - и прежде всего из-за рассказа о небесных родителях, который Опал включила в предисловие к своей книге. Возможно, это стало ее роковой ошибкой.

"О том, что было до того, как меня привезли в поселок лесорубов, я помню немногое. Но некоторые воспоминания возвращались ко мне по мере того, как клочки моего дневника снова составляли единое целое. Время от времени в дневнике упоминаются вещи, которые я видела, слышала или знала в те дни, когда еще не жила в поселке.
Мы гуляли по полям и лесам. На прогулках мать учила меня слушать, что говорят цветы, деревья и птицы. Мы слушали вместе. А по дороге она читала мне стихи и рассказывала о многих замечательных вещах. Кое-что из этого она записала в двух книгах, которые она сделала для меня, и еще - в других, которых уже не было со мной в поселке. На прогулках и после них она велела мне записывать печатными буквами все, что я видела и слышала. После этого она рассказывала мне о разных людях и об их деяниях на земле, и просила меня пересказывать ей это. Потом, когда я жила в поселке, я рассказывала это деревьям, ручьям и цветам.
Пять слов повторяла мне мать, когда велела мне записывать все, что я видела и слышала. Эти слова - Что, Где, Когда, Как и Почему. Они оказали огромное влияние на все мои наблюдения и на то, как эти наблюдения записывались в моем дневнике на протяжении всего моего детства. [...]
Я не знала других детей. Была только мать и добрая женщина, которая учила меня, присматривала за мной и одевала меня. Еще была молодая девушка, которая меня кормила. И отец - в те недолгие дни, когда он был дома, вернувшись из дальних стран. Дни, когда он был дома, были прекрасны. Он сажал меня на колени и носил меня на плечах, рассказывая о заморских зверях и птицах. И мы ходили гулять, и по дороге он спрашивал меня обо всем. Именно тогда он научил меня [игре в наблюдения] comparer.
Однажды Мать взяла меня кататься в лодку. Мы отошли от берега в море. День был прекрасный. Потом что-то случилось, и все мы оказались в воде. Потом, когда я звала Мать, мне сказали, что ее забрали волны и она попала на небо. Я помню тот день, потому что никогда больше не видела свою мать.
Через недолгое время после этого случая добрая женщина, учившая меня, как-то сказала мне мягко, что и отец мой отправился на небеса, когда был в дальних странах. Она сказала, что собирается отвезти меня к бабушке с дедушкой, родителям моего отца.
Мы отправились в путь. Но я так и не увидела свою милую бабушку и дедушку, которого никогда не знала. Что-то случилось по пути, и я осталась совсем одна. И я чувствовала себя несчастной. Рядом со мной были какие-то незнакомые люди, которых я никогда раньше не видела, и я их боялась. Они заставляли меня вести себя очень тихо, и прогулок в поля больше не было. Но мы проделали долгий-долгий путь.
Потом они отдали меня миссис Уайтли. В тот день, когда они отдали меня ей, шел дождь, и я думала, что она их тоже побаивалась. На поезде и на дилижансе мы приехали в лесной поселок. Она звала меня Опал Уайтли - так же, как звали ту маленькую девочку, которая была такого же роста, что и я , когда мать ее потеряла. Она привезла меня в поселок как своего собственного ребенка и называла так, когда мы жили в разных поселках и в городе.
С собой я взяла в поселок маленькую шкатулку. В выдвижном ящичке на дне этой шкатулки были две книжки, которые мои настоящие мать и отец - в дневнике я называю их Небесная мать и Небесный отец - написали для меня. Не думаю, что люди, которые отдали меня миссис Уайтли, знали об этих книгах в нижней части шкатулки, потому что они забрали и отбросили ее в сторону. Я подобрала ее и прижала к себе, а поскольку с ней в руках я вела себя спокойнее, они позволили мне взять ее с собой, решив, что она пуста. Эти две книги всегда были со мной, пока однажды, в день, который я никогда не забуду, они пропали из шкатулки, которую я прятала в лесу. Мне тогда было около двенадцати лет. День за днем я снова и снова повторяла слова, которые были написаны в них. Оттуда я выбирала имена для своих любимцев. И в них было много мелочей, которые помогали мне вспомнить, что мои родители рассказваи мне о великих людях и их деяниях. Эти книги заставляли меня стремиться узнать все больше и больше о том, что в них говорилось. Я изучала их тщательнее, чем любой свой учебник. Они оказали огромное влияние на мою жизнь".

Незадолго до того, как эти строки появились в "Атлантик мансли" в Коттедж Гроув стали приходить анонимные и не слишком вежливые письма, пытавшиеся подкрепить утверждения Опал о том, что она - не родная дочь Уайтли. Вскоре, однако, оказалось, что Опал сама напечатала их и отправила из Бостона. Мистер Уайтли, убежденный, что с его дочерью что-то не так, писал ей встревоженные письма, в которых спрашивал о ее здоровье. Ответ, который он получил от Опал едва ли рассеял его тревоги.

"Вы спрашиваете, что же со мной такое. Ничего. Я в своем уме. А что касается вопроса о том, кто рассказал мне все это, - так никто. Вы спрашиваете, не могла бы я изменить это [рассказ о своем происхождении], и не продала ли я это. Продала или не продала, но это нельзя изменить - это дневник в том виде, каков он есть, как я писала его печатными буквами, когда была маленькой девочкой. И в дневнике есть множество вещей, которым учили меня мои собственые отец и мать. [...]
Вы говорите, что мой дневник доставляет вам уйму беспокойства. Мне очень жаль, я сожалею о тех неудобствах, которые причиняют вам репортеры. На самом деле главная проблема вовсе не ваша - это моя проблема, потому что я так хочу узнать побольше о своих настоящих родителях. Я так хочу, чтобы у меня опять оказались те две книжки, которые они написали".

Между тем, слухи о таинственном происхождении Опал уже просочились в прессу, и в Коттедж Гроув все чаще наведывались репортеры. От волнения никто из них, похоже, так и не заметил необыкновенного сходства небесных родителей Опал с земными Эдом и Лиззи Уайтли. На что родственники и соседи Опал обратили внимание, так это на то, что образ миссис Уайтли в дневнике был, мягко говоря, односторонним. "Она опорочила имя своей доброй матери", -- рассержено говорила бабушка Опал. Уайтли ождали, что Опал "придет в себя". Но когда вместо этого она продолжала отрицать какую-либо семейную связь с ними, они ответили тем, что отреклись от нее.

Замученные нестихающим шумом вокруг происхождения Опал и негативного обаза миссис Уайтли в дневнике, преследуемые репортерами, младший брат и три сестры Опал в конце концов сменили свои имена и уехали, строго-настрого заказав родственникам раскрывать их новые имена и место жительства. Эти попытки справиться с прессой только принесли им еще большие неприятности. Репортеры все равно выходили на след, только теперь они все путали и выдумывали еще большие небылицы.

Появились и первые сомнения в подлинности дневника, подкрепленные тем, что история происхождения Опал оказалась недостоверной. Если небесные родители - выдумка, то такой же выдумкой может быть и дневник, говорили скептики. Особые сомнения вызывал возраст автора. Вокруг этого разгорались самые горячие споры. И эти споры заслоняли суть дневника, главную его тему - мир вокруг нас. Никто, казалось, и не заметил, о чем писала Опал.

Вопрос подлинности

Нет, маленькая девочка из простой семьи не могла написать ничего подобного, говорили скептики. Некоторые из них говорили, что весь свой якобы детский дневник Опал сочинила, пока жила в Лос-Анджелесе. Или, по крайней мере, добавила кое-что к написанным в детстве страницам. Их утверждения основывались на следующих обстоятельствах.

В течение тех шести месяцев, пока Опал жила в Лос-Анджелесе, она якобы заказала два учебника французского языка и римско-католический катехизис. Она работала в своей комнате по двнадцать часов в день, а через день занималась до обеда в библиотеке, после чего возвращалась домой и работала до глубокой ночи. Хозяйка дома, где жила Опал, сообщала, что видела "большие листы, исписанные печатными буквами", разбросанные по кровати Опал. Неоторые из них остались после отъезда Опал, но она выбросила их, не читая. Скептики полагали, что эта информация объясняла наличие в дневнике французских и латинских выражений, дней рождения и смерти исторических личностей, классические имена животных и деревьев, усложненную, часто философскую манеру высказываться. Кроме того, говорили скептики, некоторые пассажи дневника дословно, вплоть до пунктуации, совпадают с фрагментами "Волшебной страны вокруг нас". Скорее всего Опал просто перенесла их оттуда в свой дневник - ведь если ее детский дневник был разорван, как они могли оказаться в этой книге?

Позиции скептиков окрепли, когда выяснилось, что в некоторых французских словах скрываются имена членов французской королевской семьи. Например, в одном месте Опал писала:
"Я пела... le chant de fleurs, которую научил мня петь мой небесный отец, песню hyacinthe, йclaire, nenufar, rose, iris, et dauphinelle, et olйandre, et romarin, lis, йglantier, anemone, narcisse, et souci".
Первые буквы названий цветов образуют имя "Henri d'Orlйans" - "Анри Орлеанский. Маленькой девочке из Орегона было бы слишком сложно придумать такое, утверждали критики.

На самом деле они просто не хотели замечать очевидного. Им не приходило в голову, что маленькая девочка, обладавшая интеллектуальными способностями Опал, вполне могла делать философские умозаключения, играть в словарные игры или правильно переписывать французские названия растений и латинские фразы уже в возрасте шести или семи лет. Шестилетние дети не могут обладать такими способностями, полагали критики в глубине души, не смущаясь тем, что по их стандартам Моцарт не мог сочинять в шесть лет музыку.

Между тем, аргументы, которые выдвигались в пользу того, что дневник Опал написала, когда была уже взрослой, достаточно легко опровергнуть. Так, дословные совпадения с текстом "Волшебной страны" объясняются тем, что в школе Опал записывала эпизоды из своей жизни в тетради, а потом переписывала их в дневник. Она сохранила эти тетради и пользовалась ими, когда работала над "Волшебной страной". Более того, совпадения вовсе не дословны.

Огромное количество свидетельств в пользу того, что дневник был написан именно в детстве, можно обнаружить, если читать его внимательно. События описаны в нем с такой детальностью, какая возможна, только если автор видит и переживает их непосредственно. Более того, в физическом, психологическом и эмоциональном отношении все в дневнике изображается с точки зрения ребенка, в частности, когда речь идет о том, что какой-то предмет слишком тяжелый или до него трудно достать, когда говорится о том, что раздражает, пугает или упокаивает. В записях отразилось и детское безразличие к тому, что взрослые считают важным.

В записях отразились в деталях, которые доступны только непосредственному свидетелю, и случаи, которые действительно имели место, когда Опал было шесть и семь лет. Перед тем как опубликовать дневник, Эллери Седжвик провел тщательную проверку подлинности описанных в нем событий и их последовательности. Соответствуют истине и описания людей. Перед выходом в свет книги все было проверено заново. О том, как проходила эта проверка, он пишет в предисловии к "Истории Опал".

"Месяц за месяцем, по мере того, как части дневника появлялись в "Атлантик", с почтой редактора стал приходить отрывки тех же историй и сообщения об эпизодах, о которых не было упомянуто. Хотя истории эти звучали совершенно иначе, не было сомнений, что в них говорится о том же, что и в дневнике. Имена и даты, переезды и свадьбы, рождения и смерти, а также случаи не столь серьезные, чтобы строго их фиксировать, происходили именно так, как они были описаны в дневнике. Хорошо помнили и о существовании самого дневника, хотя Опал в течение многих лет ни разу не говорила о нем. Знакомая Опал помнила и тот день, когда была уничтожена хроника первых шести лет. Наконец, множество свидетелей помнит многочисленных питомцев Опал, а некоторые - даже их живописные имена".

По мнению Эллери Седжвика, дневник несомненно был написан ребенком, и сама его природа не позволяла внести в него какие-либо изменения так, чтобы они остались незамеченными. Кроме того, говорил он, специалисты провели экспертизу бумаги, на которой был написан дневник, и подтвердили ее возраст. Двадцать шесть лет спустя он писал в своей автобиографии: "Я совершенно убежден в подлинности и достоверности рукописи, опубликованной в "Атлантик"; я уверен в этом более. Чем в авторстве многих знаменитых дневников, поскольку сам наблюдал за восстановлением оригинала и подверг его тщательному исследованию".

В 1960 году его мнение подтвердил профессиональный эксперт по проверке подлинности документов. Он исследовал некоторые страницы дневника под микроскопом. В его заключении говорилось, что сорт бумаги, на которой они были написаны, производили только до Первой мировой войны. На ее волокнах сказались последствия воздействия сырости, как если бы эта бумага хранилась под открытым небом. Надписи на ней сделаны цветными карандашами необычайно высокого качества, которые были в продаже только до 1914 года, во времена процветания, и которых уже не было в наличии в 1918 году, когда Опал жила в Лос-Анджелесе.

Следует отметить, что те, кто оспаривал подлинность дневника, никогда не исследовали ни одной его страницы; те же, кто изучил хотя бы некоторые из них (в том числе и Бенджамин Хофф), пришли к убеждению, что ни один взрослый не мог бы так удачно имитировать детские каракули.

Если бы страницы дневника не были, как и утверждала Опал, разорваны за многие годы до того, как они попали в "Атлантик Мансли", возможно, она и могла бы добавить туда французские слова и выражения. Но поскольку эти слова рассеяны по всему тексту, для того, чтобы их вставить, ей пришлось бы переписать весь дневник. А учитывая тот факт, что листы были плотно исписаны с двух сторон, сделать это было чрезвычайно трудно. Дополнения просто не уместились бы. Если страницы и в самом деле были разорваны - а есть свидетели, которые подтверждают это, и никто не может подтвердить противоположного - внести дополнения таким образом, чтобы они внешне и по содержанию точно соответствовали ранее написанному, было бы невозможно.

Конечно, случайные французские слова и фразы, которые кажутся необязательными, могли быть внесены в Бостоне, когда рукопись печаталась на машинке - другой возможности у Опал просто не было. В 1920 году Эллери Седжвик в письме к английскому издателю описал процесс реконструкции дневника. Там сообщалось, что после того, как Опал собирала страницу, она должна была поместить ее в конверт и переписать ее на конверте - так же, как и на отдельном листе бумаги. После этого доверенный секретарь "Атлантик Мансли" перепечатывал фрагмент на карточку с тем, чтобы Опал нашла ему место в последовательности других фрагментов. По ходу этой работы французские фразы могли быть написаны на конвертах и листах бумаги и, таким образом, войти в состав текста. Известно, что Седжвик исключил из "Истории Опал" несколько фраз, содержащих французские слова, на том основании, как он объяснял неоднократно, что "они подорвали бы доверие публики". В его архиве хранится отпечатанная копия всего изъятого материала - имена людей и мест, упомянутых в книгах Анри Орлеанского (но не фрагменты из этих книг), и очень краткое описание четырех фамильных вещей, принадлежащих французской королевской семье и описанных в мемуарах герцогини Орлеанской (их английский перевод опубликован в 1859 и в 1860 гг.). Однако утверждения самого Седжвика исключают возможность внесения изменений в расшифрованный текст. В письме, в котором описывается восстановление дневника, он сообщает: "В ходе этой работы секретарь проводил очень много времени, работая над рукописью вместе с Опал. Она (секретарь), как и я и многие наши знакомые и другие очевидцы, внимательно наблюдали за всем процессом". В одном из других писем (в редакцию газеты "Орегониан", уже цитированным выше) он писал: "Когда какой-либо фрагмент поражал меня [...] своей зрелостью, я смотрел оригинал, и каждый раз я был полностью убежден /в его подлинности/". Кроме того, по своей природе сомнительные фразы не так уж важны для всего повествования, и если удастся доказать, что они добавлены позднее, это никак не повлияет на ценность большей части дневника.

Есть еще одно обстоятельство. Теорию о том, что Опал выучила французский язык уже взрослой, явно подрывает тот факт, что французским по своей природе остается стиль всей "Истории Опал". В отличие от отдельных имен и фраз, странное строение фраз слишком распространено, чтобы можно было считать его добавленным позднее. Присмотритесь - и вы согласитесь, что это мало похоже на детские стилистические ошибки:
I have wonders - where is Brave Horatius? He comes not at my calling. Two days he is now gone. For him I go on searches. [...] But I have no seeing of my Brave Horatius.

Чем пристальнее скептики всматривались в техническую сторону задачи, тем меньше им казалось, что Опал могла что-либо добавить к страницам, написанным в детстве. Тогда они решили, что за несколько месяцев жизни в Калифорнии она написала весь дневник - это было единственный период в ее жизни, когда у нее было на это время. Будь они внимательнее, они нашли бы, что и тогда это было невозможным. В первые полгода, которые Опал провела в Лос-Анджелесе, у нее просто не было времени. В течение полутора месяцев она была занята тем, что ходила по киностудиям в надежде получить роль. После этого она была занята своими публичными выступлениями, а также их подготовкой и рекламой. Последние три месяца она писала "Волшебную страну", что объясняет ее занятия в библиотеке и долгие часы, когда она писала в своей комнате.

Насколько сейчас это возможно установить, следующие четыре месяца Опал занималась правкой рукописи "Волшебной страны", рассылкой проспектов книги потенциальным меценатам в Америке и Европе, сбором денег на публикацию книги, переговорами с типографиями, а также корректурой, внесением дополнений в текст. Кроме того, она не оставляла исследовательскую и преподавательскую деятельность. Возможно, она работала тогда над книгой о птицах, рукопись которой (или часть рукописи) она показывала Эллери Седжвику тогда же, когда и "Волшебную страну". Упоминание об этом содержится в послесловии к "Истории Опал", однако никаких следов ее до сих пор не найдено. Допустим, что Опал написала свой детский дневник в Лос-Анджелесе, за те семь месяцев между концом 1918 года и поездкой на восточное побережье. За этот промежуток времени (исключая то, что она тратила на другие занятия) ей необходимо было бы старательно написать печатными буквами около четверти миллиона слов, с фотографической точностью описывающих события почти пятнадцатилетней давности, по ходу работы последовательно и постепенно изменяя стиль, правописание и начертание букв. Перед этим ей надо было каким-то образом раздобыть уйму соответствующей давности конвертов, коробок из-под бакалеи и оберточной бумаги. Наконец, написав дневник, она должна была разорвать его на тысячи мелких клочков - что весьма маловероятно, если она хотела опубликовать свое сочинение. И она должна была проделать все это настолько тщательно, чтобы ввести в заблуждение всех тех, кто впоследствии исследовал дневник. При этом все это должно было происходить после трехмесячного изнурительного труда над "Волшебной страной" и на фоне резкого ухудшения здоровья, вызванного уничтожением набора этой книги.

Между тем, последние месяцы, которые Опал провела в Лос-Анджелесе, никак не способствовали какой-либо работе. Болезнь стала причиной серьезных проблем с позвоночником. Боли были такие сильные, что друзья убедили ее лечь в больницу. Там Опал сделали операцию, в ходе которой ей в позвоночник были вставлены стальные штыри. (В Бостоне врач Седжвика удалил их, прописав ей курс упражнений по укреплению спины). Кроме того, Опал явно недоедала, а иногда и вовсе ничего не ела. Она постоянно перемещалась. Тогда же она начала страдать от приступов истощающего утомления - обычного симптома шизофрении, - которые с годами все более усугублялись.

По словам женщины, у которой она жила в мае 1919 года, большую часть своего времени Опал проводила, вырезая необходимые иллюстрации и вклеивая их в экземпляры "Волшебной страны". До этого она жила в пустой мансарде, где не было даже кровати, была очень слаба и казалась полуголодной. Ей пришлось потратить уйму времени, чтобы практически вручную доделать более 200 экземпляров "Волшебной страны". В каждой законченной книге содержалось по меньшей мере 56 цветных иллюстраций, каждую из которых требовалось аккуратно разместить в центре чистой страницы. В некоторых книгах были еще и небольшие иллюстрации, вклеенные в текст. Каждую из них требовалось вырезать, подписать, а потом вклеить. Практически всю эту работу Опал проделала одна.

Скептики, пытавшиеся доказать, что Опал написала свой дневник в 20 лет, проглядели не только эти детали. Очень показателен полный текст письма, которое написала ее хозяйка. В частности, в нем говорится о том, что уроки испанского языка, которые брали ее дочь и Опал, после отъезда дочери прекратились, "поскольку у Опал вовсе не было способностей к иностранным языкам. Поэтому я была удивлена, когда Опал попросила меня у меня французский словарь".

В том же письме хозяйка Опал упоминает, что "листы с большими печатными буквами", которые она видела в комнате Опал, представляли собой "белую бумагу для машинописи". Остается неизвестным, что именно она видела - детский дневник Опал или буквы, которыми Опал записала стихотворные строки на некоторых иллюстрациях к "Волшебной стране". И те, и другие буквы - очень странной формы, почти сливающиеся друг с другом, но весьма различные по своему начертанию. Теперь этого никто не узнает, потому что хозяйка дома, не читая, уничтожила страницы, которые оставила Опал. Как бы то ни было, главное в этом свидетельстве - слова о "белой бумаге для машинописи", ибо известно, что для своего дневника Опал использовала случайные куски бумаги.

По мере того, как скептики делали все больше и больше "открытий", сеявших сомнения в подлинности дневника, росло число тех, кому мысль о том, что автором его был взрослый человек, казалась вполне разумной. Читатели чувствовали себя обманутыми, они стыдились того, что их ввели в заблуждения утверждения Опал о том, что свой дневник она написала в детстве. В бостонском свете кто-то пустил слух, что Опал призналась в том, что написала дневник уже взрослой. Вскоре один великосветский журнал преподнес это как факт, а газеты подхватили его и разнесли по всей стране. Не успел Эллери Седжвик подумать о подаче иска, как появились слухи о том, что он сам признал, что дневник - это подделка. Прошло немного времени, и в "Атлантик" стали приходить письма от возмущенных матерей, в которых они сообщали, что вернули экземпляры "Истории Опал" в магазины, сказав детям, что автору и издателям этой книги верить нельзя.

Надо сказать, что журналисты, которые стремились прояснить обстоятельства, еще больше запутали дело. Они путали даты, искажали факты, фабриковали доказательства, чтобы подтвердить свои домыслы. Люди, сочувственно относящиеся к Опал, все неохотнее общались с прессой. Немногие выступления в ее защиту подвергались насмешкам как невежественные и легковерные.

Преследуемый критиками, засыпанный письмами негодующих читателей, оказавшись между ними и разными людьми, представлявшими интересы Опал Уайтли, Эллери Седжвик изъял свое предисловие из более поздних изданий "Истории Опал" и продал права американскому отделению английского издательства "Putnam and Company". Но "История Опал" больше не переиздавалась. Менее чем через год после первой публикации интерес к ней угас.

Итак, едва перед Опал приоткрылись врата признания, как они захлопнулись прямо у нее перед носом, а книга ее была предана литературному забвению.

Бегство

В 1923 году Опал опубликовала небольшой сборник своих стихов и рассказов под названием "The Flower of Stars". После выхода в свет "Истории Опал" автора стали преследовать весьма сомнительные личности. Некоторые из них пытались что-то разнюхать в районе Коттедж Гроув. Все они разделялись на две категории. Одни считали, что она обладает парапсихологическими способностями. Возможно, для этого имелись основания: некоторые ученики Опал говорили, что иногда она впадала в транс и левитировала, сидя на ветвях. Женщина, с которой Опал познакомилась в Калифорнии, слышала, как Опал и известный ясновидец того времени обсуждали "дриад", которых они видели вокруг во время прогулки. Но Опал явно считала такие способности не слишком важными, и никак не рекламировала их. Другая группа ее сторонников гонялась за деньгами, которые, как они полагали, она в конце концов унаследует, по праву или нет, от Анри Орлеанского. Некоторые из них разжигали ее параноидальные подозрения по отношению к сотрудникам журнала "Атлантик".

В результате реальных и воображаемых преследований жизнь в Бостоне стала для Опал невыносимой. Она переехала в Нью-Йорк, а потом в Вашингтон. В 1923 году она уехала в Англию. Поездку оплатил лорд Эдвард Грей, виконт Фэлодонский, знаменитый английский естествоиспытатель и бывший министр иностранных дел. В 1919 году, будучи послом Великобритании в США, лорд Грей прочитал ее дневник, напечатанный в журнале. "Очарованный знанием жизни птиц, которое проявила Опал, -- писал Эллери Седжвик, -- он посетил редакцию, и за все тридцать лет, что я возглавлял "Атлантик", я не видел так понимающих друг друга людей". Через несколько месяцев после этой встречи Грей написал предисловие к "Дневнику Опал Уайтли" - английскому изданию "Истории Опал". Под впечатлением от знаний, способностей и личности Опал, он до конца своей жизни оставался ее самым сильным сторонником.

Нет сомнения, что усугублявшаяся болезнь Опал способствовала тому, что жизнь ее все более напоминала волшебную сказку. Вскоре после приезда в Англию она отправилась во Францию, где посетила мать Анри Орлеанского - Франсуазу Марию Эмилию Орлеанскую, вдову Робера, герцога Шартрского. Согласно сохранившейся копии письма Опал к герцогине, в котором, вопреки сложившемуся мнению, ничего не говорится о том, что Опал - дочь Анри Орлеанского, речь идет о книге, которую она хотела бы о нем написать. Похоже, что его мать интересовалась обстоятельствами смерти сына и, чтобы прояснить их, предоставила Опал финансовую поддержку для поездки в Индию. Она скончалась в 1925 году, еще до возвращения Опал из путешествия.

Вслед за своим Небесным Отцом Опал на поезде, верблюде, запряженной волами повозке, на лошади и на слоне проделала по Индии путь длиной почти девять тысяч миль. По пути она собирала местные сказания, географические сведения, а также фотографировала почти все, что доводилось ей видеть.

В течение десяти месяцев, начиная с сентября 1924 года, Опал прожила в гостевых покоях дворца магараджи Удайпура, высшего из князей Раджпутаны - группы княжеств в северо-западной Индии (все они теперь входят в состав штата Раджастан). Анри Орлеанский был увлечен Удайпуром, одной из древнейших областей страны. Его увлечение явно разделяла и Опал, представившаяся при дворе магараджи под именем Франсуазы д'Орле.

В Индии Опал не прекращала работать. По словам одного из чиновников, контакты с которым она постоянно поддерживала во время своего пребывания в Удайпуре, "она работала на протяжении многих месяцев, иногда по шестнадцать часов в день, записывая со слов индийцев детали удайпурских обычаев. Я знаю, что она проникала в такие уголки, куда не добирался ни один европеец, и была свидетелем обрядов и церемоний, видеть которые не позволялось ни одному европейцу".

Впоследствии она прислала в "Атлантик" проиллюстрированную фотографиями рукопись о магарадже и его дворе, озаглавленную "Солнечный царь и его таинственное царство в неведомой Индии" /"The Sun King and His Kingdom of Mystery in Unknown India"/ (по легенде, предки магараджи происходили от солнца). И "Атлантик", и "Патнэм" проявили интерес, но возникли споры из-за условий контракта и того, что печатать о французском происхождении Опал. В результате книга так и не вышла в свет. Тем не менее, в начале 1929 года часть ее была напечатана в нескольких номерах фешенебельного лондонского журнала "Куин" под названием "Повесть о неведомой Индии" /The Story of Unknown India/.

В 1925 году Опал вернулась из Удайпура в Англию. Когда она прощалась с дочерью магараджи, принцесса подарила ей браслет в знак вечной дружбы и просила ее остаться в Удайпуре навсегда.

Закат

В 1926 году она отправилась из Англии в Рим, а потом в Вену, где провела два года. После возвращения в Англию в 1928 году она несколько лет жила в Лондоне, потом переехала в Оксфорд, и снова вернулась в Лондон в 1935 году. Согласно бессвязным записям и отрывкам рукописей, найденным позже в ее вещах, время от времени она работала над своими воспоминаниями, пересмотренным изданием книги об Индии и над одной или двумя книгами религиозного содержания. Отвергнутая родственниками Анри Орлеанского как самозванка, не способная удержаться на работе, она жила под опекой городских властей. На свое маленькое пособие она покупала не еду, а книги. Лондонские букинисты запомнили ее как странную одинокую женщину, навязчиво/маниакально искавшую книги о французской королевской фамилии и другим предметам. Во время Второй мировой войны часто видели, как она разыскивает книги под развалинами разрушенных домов.

В 1948 году власти обнаружили ее умирающей от голода. Ее квадратная комнатка до потолка была заполнена деревянными ящиками, в которых было от десяти до пятнадцати тысяч книг. Строки многих из них были подчеркнуты, а на полях обнаружены сделанные рукой Опал комментарии. Поскольку власти сочли, что она не в состоянии позаботиться о себе, ее поместили в больницу Нэпсбери в нескольких милях к северу от Лондона. Там она находилась по крайней мере вплоть до 1985 года. Ящики с ее вещами хранились на складе вплоть до 1977 года, когда книги ее были проданы из-за возросшей платы за хранение. Не было составлено даже списка названий.

/В 1949 году была предпринята попытка как-то улучшить ее положение, собрав деньги. Но многие еще помнили скандал, другие считали ее книгу подделкой, а третьи были молоды, и знали только, что Опал была замешана в какой-то сомнительной истории. Деньги собрать не удалось. Потерпели неудачу и более поздние попытки помочь Опал. Многие ее сторонники к тому времени уже ушли из жизни. Лорд Грей скончался в 1933 году. В 1960 г. умер Эллери Седжвик.

Что касается архивных материалов, касающихся Опал, которые хранятся в редакции "Атлантик Мансли", то большую их часть составляют письма любопытных читателей, старые газетные вырезки и рецензии, а также письма Опал к Эллери Седжвику и его жене.